Все как у всех. Билеты до Смоленска, к родне, на «летний отдых». Так ехали десятки семей комсостава в эти дни. Общая, ненавязчивая «рекомендация» из штаба округа, звучала так: «Отправить семьи в тыл на каникулы». Все понимали, что это значит.

Поезд остановился на полустанке всего на три минуты. Остановка техническая, никто и не должен был выйти здесь. Окно в купе было приоткрыто. И вот тогда майор, до этого момента спокойно читавший газету, поднялся.

— Не провожай, — тихо сказал он жене.

Та лишь кивнула, ее лицо в полумраке было напряженным и неподвижным. Они давно уже все обсудили. Он поцеловал спящего сына в макушку, обнял супругу, которая смотрела на него широко раскрытыми, понимающими глазами.

— Не волнуйся за меня. Скоро увидимся.

Затем он взял свой чемодан, который стоял на верхней багажной полке, у всех у них был только ручной багаж, и вышел в коридор. Дверь в тамбур была приоткрыта. Он оглянулся и увидел, что проводник копошится в дальнем конце вагона.

Гаврилов бесшумно спрыгнул с подножки на темную, скрипучую площадку перрона, в тень от водонапорной башни. Поезд дернулся, набирая ход, и через мгновение его огни растворились в ночи, увозя на восток его семью, его частичку мирной жизни.

Майор стоял неподвижно, пока красный хвостовой огонь не превратился в точку и не погас. Потом глубоко вздохнул, перехватил ручку чемодана поудобнее и твердым шагом направился к краю перрона.

Из темноты, от заброшенного пакгауза, отделилась фигура. Это был красноармеец в форме пограничных войск НКВД. За ним белели лица еще несколько десятков человек. Никто не курил и не разговаривал.

— Товарищ майор?

— Да!

— Пожалуйста, предъявите документы.

Гаврилов протянул удостоверение пограничнику, тот раскрыл его, рассмотрел в свете карманного фонарика. Потом вернул майору.

— Все в порядке. Машина ждет в лесу, в двухстах метрах. Доставит до ближайшего КПП.

Командир 44-го сп вместе с другими командирами, без всякой суеты покинувших пассажирский состав, быстро зашагал по грунтовой дороге, в сторону черной стены соснового бора. Ни слова лишнего, ни папиросного огонька.

То же самое сейчас происходило во многих районах, вблизи западных границ СССР. Так предписывала секретная директива, спущенная в особых пакетах командирам частей прикрытия и гарнизонов укрепрайонов за неделю до этой ночи.

Следовало организованно, под легендой «отпусков» и «поездок на отдых», вывезти вглубь страны членов семей командиров и сверхсрочников. А самим военнослужащим, покинув поезда и другие транспортные средства, на заранее условленных полустанках или во время «случайных» остановок в поле, скрытно вернуться в свои части.

Все это делалось для того, чтобы не демонстрировать противнику обеспокоенность перед возможным развитием боевых действий, но при этом вывести из-под первого, и возможно сокрушительного удара самых уязвимых.

На таких же полустанках, на глухих лесных дорогах, в эту и предыдущие ночи выходили из грузовиков, следующих якобы «на уборку урожая», десятки других военнослужащих командиры батальонов, начальники штабов полков.

Они возвращались не в пустые казармы. Они возвращались в части, которые за время их «отсутствия» спокойно приводились в повышенную боеготовность. Развертывались полевые штабы, подвозились со складов боеприпасы первой очереди, проверялась связь.

Петр Михайлович Гаврилов сел в один из новеньких «ГАЗ-61». Двигатель глухо рыкнул, и машина нырнула в лес, навстречу предрассветному туману и нависшей над границей тишине, которая с каждым часом становилась все более неестественной. Он возвращался в Брест.

Киев. Вечер 19 июня 1941 года

У штаба КОВО резко затормозил автомобиль «скорой помощи». Его красный крест под тусклым светом уличных фонарей должен был казаться зловещим. В штабе уже знали, что состояние командующего, генерала армии Жукова, внезапно и резко ухудшилось.

Я «чувствовал» острую боль в груди и одышку. Диагноз врача из санчасти был суров: «Предынфарктное состояние, требуется срочная госпитализация». Начштаба тут же вызвал карету городской «скорой», хотя логичнее было бы доставить меня в госпиталь.

Две санитара на носилках вынесли меня из здания, укрытого простыней, бережно погрузили в кузов «скорой помощи». Дверь захлопнулась. Машина плавно тронулась с места и набирая скорость растворилась в летних сумерках, окутавших мирные киевские улицы.

Никакой растерянности от того, что командующий выбыл из строя в самый критический момент, ни Ватутин, ни его ближайшие подчиненные не должны были выказать. Хотя версия внезапного ухудшения моего здоровья всячески поддерживалась.

Через час на окраине Киева «скорая» свернула с шоссе на глухой лесной проселок и остановилась в тени огромных дубов. Задние двери открылись. Я сбросил простыню и сел, скинув со лба влажную, холодную тряпку, имитировавшую пот.

Никакой слабости в движениях я не чувствовал. Разве что, боевой азарт. Потому что мне до смерти надоела штабная работа. Пора было претворить задуманное в жизнь. Кроме меня, вместо санитаров в кузове находились майор госбезопасности Грибник и водитель из НКВД.

— Все чисто, Георгий Константинович, — коротко доложил Грибник. — За нами не следили.

Я кивнул. Мы быстро переоделись. Я натянул поверх гимнастерки поношенную кожаную куртку, Грибник и водитель облачились в форму красноармейцев инженерных войск. «Скорую» заглушили и замаскировали ветками.

Сами же пересели в стоявший неподалеку замаскированный, грязный грузовик с брезентовым верхом, похожий на тысячи других, колесивших по дорогам округа. Водитель завел движок и мы поехали на запад.

Туда, где уже стояла готовая к бою, но еще не развернутая в полную силу, группа армий. Туда, где через два дня должна была начаться Великая Отечественная война. Однако мой путь лежал не в штаб какого-либо из соединений.

Я двигался к точке, которую на картах не обозначали. Это был так называемый «Узел-1», он же «Волынский редут» — один из первых полностью достроенных объектов проекта «Фундамент».

«Газик» свернул с шоссе на грунтовку, потом и вовсе на лесную колею. В кромешной тьме, без фар, ориентируясь только по едва заметным для своих меткам на деревьях, водитель вел машину еще полчаса.

Наконец мы остановились перед каменной глыбой, заросшей мхом, у подножия невысокого, лесистого холма. Это был вход. Грибник вышел, постучал по камню особым образом.

Часть «скалы» бесшумно отъехала в сторону, открывая стальную, массивную дверь, замаскированную под породу. Из темноты вышел дежурный командир с фонарем «летучая мышь».

— Товарищ командующий, — поприветствовал он, не выказывая ни малейшего удивления.

Я вошел внутрь. Дверь закрылась. Мы оказались в шахте лифта. Глухой гул двигателей, и мы стали опускаться вниз, в толщу земли и камня. Лифт остановился. Я вышел в просторное, освещенное матовыми светильниками помещение, больше похожее командный отсек подводной лодки, чем на штаб.

Ночь с 21 на 22 июня. Район севернее Луцка. Командный пункт «Узел-1»

На стенах висели подробнейшие карты всего будущего Юго-Западного фронта, схемы связи, таблицы позывных. За пультами сидели радисты и телефонистки. Работа кипела. Принимались и отправлялись шифровки, на карты наносились последние данные разведки.

Все это происходило в карстовой полости, естественной пещере, превращенной по проекту Семеновой в автономный, многоуровневый подземный форт. На верхнем уровне находились наблюдательные посты с перископами, выведенными на поверхность в виде пней.

На среднем расположился мой командный пункт, казармы для гарнизона, медпункт, склад продовольствия и воды на месяц автономного функционирования. На нижнем были установлены дизель-генераторы и топливные цистерны.

Я прошел к центральному столу. Меня ждали несколько делегатов связи и начальник штаба этого секретного узла обороны, полковник Стрелков. На столе уже лежала последняя сводка. Я взял ее и прочел.