— Не думаю, что немецкая разведка послала Вирхова меня убить. Его послали договориться. Это наш шанс. Мы выйдем на сотрудника Абвера, либо СД, который настолько восстановил доверие собственного руководства, что его опять заслали к нам. И если вербовка пройдет успешно, мы сможем начать накачивать Берлин такой дезинформацией, которая заставит Гитлера усомниться в осуществимости его планов.

— Хорошо, товарищ командующий, — кивнул начальник ООО. — Я организую прослушку и наблюдение. И группу захвата в соседней комнате. Малейший намек на угрозу…

— И вы врываетесь, — продолжил я. — Только по моему сигналу или при явной угрозе. Мне нужно вытянуть из него максимум. Не только оперативные детали. Мне нужно понять, как думает его начальство. Какие у него полномочия? Где слабое место в этой новой структуре, которую они начали выстраивать?

— Вас понял, товарищ командующий, — сказал Грибник. — Только с вашего позволения, прослушку и запись буду вести лично я.

Встреча была назначена на глубокую ночь. Кабинет подготовили соответственно. Приглушенный свет, лекарства на тумбочке, я — в халате, бледный, с теплым пледом на коленях. Все должно было работать на образ тяжело больного генерала армии.

Ровно в назначенный час дверь бесшумно открылась. В проеме стоял, судя по описанию, Эрлих фон Вирхов, который уже не выглядел тем писанным красавчиком, который вербовал Мимозу и актера Левченко. Оружия при нем не было. Его обыскали до нитки на входе.

— Здравствуйте, товарищ генерал армии, — тихо сказал он на безупречном русском, слегка склонив голову. — Благодарю, что согласились принять меня.

— Садитесь, доктор Вольф, — ответил я, жестом указав на стул. — Говорите. У меня, как вы видите, не так много сил.

Он сел, сложив руки на коленях. Не похоже, что этот «доктор Вольф» уверен в успехе, он больше был похож на разоблаченного агента, чем на вербовщика иностранной резидентуры. Впрочем, он и был разоблаченным агентом.

— Я пришел не как враг, — начал он, избегая прямого взгляда. — Я пришел как человек, который оказался в тупике. Как и вы, если верить слухам.

— Слухи преувеличены, — сухо парировал я, и рука моя, лежавшая поверх пледом, слегка дрогнула. — Я болен. Меня перевели почти на постельный режим, но и только.

— Болезнь можно вылечить. Забвение — преодолеть, — заговорил фон Вирхов и в его голосе зазвучали нотки нордического превосходства, правда, не слишком уверенные. — На Западе есть хорошие клиники… Есть люди, которые ценят ум и волю человека, даже если он временно… стал жертвой обстоятельств.

Я сделал вид, что с интересом вглядываюсь в его лицо.

— Вы говорите, не как врач, герр Вольф, — произнес я с усмешкой, — скорее, как агент вражеской разведки.

Он попытался выразить обиженное недоумение, но я не дал ему разыграть оскорбленную невинность.

— А может, не Вольф, а фон Вирхов?

И тут нервы вербовщика не выдержали. Он вскочил, шаря по карману, где и не могло оказаться оружия, но замер, когда увидел ТТ в моей не дрожащей руке.

— Сядьте! — приказал я. — Вы в очередной раз провалили свое задание, красавчик Эрлих. Лучше поведайте, кто эти «люди», которые вдруг так озаботились моим здоровьем? Те же, кто отправил вас на верную гибель в прошлый раз?

Он вздрогнул, как от удара. Мои слова попали в цель. Опустился. Пробормотал обреченно:

— Прошлый раз… было все иначе. Другое руководство, другие задачи. — Он замялся, и в этой паузе я различил не актерскую игру, а подлинную горечь. — Абвер и VI управление… Они грызутся между собой, как псы. Одни считают меня виновным в провале, другие… видят лишь отработанный материал.

— Отработанный материал, — медленно повторил я. — Вот кто вы теперь. И вот кем они хотят сделать меня. Отработанным материалом. Вы пришли завербовать «отработанный материал» для другого «отработанного материала» из гестапо? Это смешно.

— Не гестапо! — выкрикнул фон Вирхов, резко подняв голову, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который, видимо, когда-то делал его хорошим оперативником. — И не Абвер в старом понимании. Это… особая команда. Личная инициатива. Они действуют в обход своих же. Йост, начальник внешней разведки СД, приказал меня найти, чтобы ликвидировать вас. Просто и примитивно. Однако человек, который готовил меня, понял, что это не рационально. Он увидел большой потенциал в нашем сотрудничестве с вами.

Теперь интересно стало по-настоящему. Враги грызутся между собой, следовательно этим можно воспользоваться.

— Какой человек? — спросил я, делая вид, что поправляю одеяло.

— Обершарфюрер СС. Отто Скорцени. Он из аппарата СД, но он… не похож на них. Он мыслит как солдат, а не как чиновник. Он сказал, что убийство такого командира, как вы, тем более больного, создаст из вас образ мученика. А вот дискредитация, вербовка… это оружие тоньше и страшнее. Он нарушил прямой приказ Йоста, чтобы попробовать этот вариант. Меня он рассматривает не как исполнителя, а как… приманку и разменную монету. Если я провалюсь — виноват буду я, отставник-неудачник. Если сорвусь и убью вас — виноват буду я. Если же вербовка удастся… Вся слава достанется ему.

Он выложил это с такой откровенной, обжигающей ненавистью не ко мне, а к своим хозяевам, что в этом нельзя было усомниться. Вот она, та самая трещина, которая во время войны будет становиться все шире.

Я откинулся на спинку кресла, изобразив крайнюю усталость.

— И вы, зная, что вы расходный материал, все равно пришли. Значит, вам уже нечего терять. Или… вы надеетесь на что-то другое.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В нем шла борьба.

— Мне предложили сделку. Если я завербую вас, мне вернут положение, чины, может, даже направят на работу в западном направлении. Если нет, то моя семья в Германии останется в заложниках. Только я не дурак. Мне известно, как работают эти «сделки». Даже в случае успеха, я знаю слишком много. Я живой свидетель того, что Скорцени действует в обход Йоста. В лучшем случае меня ждет концлагерь, а в худшем…

Фон Вирхов махнул рукой. Наступила тишина. В ней зрел его внутренний перелом. Я дал ему время.

— Вы говорите правду, — наконец тихо сказал я. — Вы — пешка. И я в их глазах — пешка, которую можно передвинуть, но у пешек, барон, есть одно свойство. Дойдя до края доски, они могут превратиться в любую фигуру. Даже в ферзя.

Он насторожился.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам не сделку с палачами, которые вас же и предали. Я предлагаю вам реальный шанс, если не стать ферзем, то хотя бы выжить. И спасти тех, кого вы оставили в Рейхе. Это станет возможным, если будете действовать не как резидент, которого списали, а как разведчик, который переиграл всех.

— Переиграл? — переспросил барон. — Каким образом, если я в ваших руках?

— В моих, но именно потому вы сможете выйти отсюда свободным, и вернуться к Скорцени с сообщением, что вербовка удалась. Что я сломлен, зол на свое начальство, и что я согласен на осторожный, минимальный контакт. Что мне нужно доказательство серьезности намерений герра Скорцени. Например, точные, но не критичные данные о сроках переброски новых немецких дивизий в Польшу. Что-то, что я могу проверить через свою разведку и убедиться в точности этих сведений.

Он смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Вы хотите, чтобы я… стал двойным агентом? Работал на вас?

— Я хочу, чтобы вы работали на себя. На свое выживание. Вы будете передавать им от меня ту информацию, которую я вам дам. И получать от них то, что мне нужно. А я, в свою очередь, гарантирую вам и вашей семье жизнь. Не сегодня, но когда это станет возможным. И дам вам то, чего у вас больше нет, уважение, относясь к вам не как к неудачнику, а как к профессионалу, который сумел провернуть сложнейшую операцию.

Я видел, как в его глазах бледный отблеск надежды боролся с годами выучки и страха. Фон Вирхов мнил себя профессионалом, который служит своей стране, но семья, унижение, предательство со стороны своих, это были сильные аргументы.