— Купол выдержал всё, — сказал я. — Мою жену, сына, восьмерых человек и четверых Старейшин. Он не пропустил ни одного удара, ваше величество.

Император выслушал и чуть заметно улыбнулся.

Лорд Кромвель перехватил меня на подходе к приёмной.

Британец был в чёрном, с тростью, которой пользовался скорее по привычке, чем по необходимости, он выглядел лучше, чем в Лондоне, где я его оперировал.

— Разумовский, — сказал он. — Я прилетел за четыре тысячи километров, чтобы посмотреть, как русский император вешает вам на грудь железку. Мой лекарь был против перелёта.

— Ваш лекарь прав, — сказал я.

— Мой лекарь стоит передо мной и сейчас получит орден, — сказал Кромвель. — Так что я его мнение выслушал и отклонил, — он оглядел меня с ног до головы. — Знаете, что меня в вас всегда раздражало? Вы совершенно не умеете принимать благодарность. Поэтому я не буду вас благодарить. Я просто останусь вашим должником, и вам придётся с этим жить.

Последней ко мне подошла девушка в тёмно-синем.

Я не сразу её узнал, потому что видел последний раз почти год назад и при других обстоятельствах. Она стояла в стороне от всех, без свиты, в скромном платье, с бейджем сотрудника протокольной службы на груди, и никто в этом зале не обращал на неё ни малейшего внимания.

— Здравствуйте, Илья Григорьевич, — сказала Ксения.

— Ваше… — начал я и осёкся.

— Не надо, — сказала она спокойно. — Здесь я никто. Сотрудник протокола, второй состав. Так всем удобнее, мне в первую очередь.

— Как вы? — спросил я.

— Хожу, — сказала она. — Три километра в день, без палки. Бегать не пробовала, лекари не велят, — она посмотрела на меня и добавила тише.— Я попросила отца, чтобы меня поставили сегодня в зал. Он спросил зачем. Я сказала, что хочу своими глазами увидеть, как награждают человека, который поставил меня на ноги и никому об этом не сказал. Он разрешил.

— Спасибо, — сказал я.

— Это вам спасибо, — сказала Ксения. — Идите, сейчас начнут.

Фанфары ударили ровно в двенадцать.

Огромные резные двери тронного зала пошли в стороны.

Дорожка от дверей до второй линии была двадцать два метра.

Я знаю точно, потому что вёл счёт шагами, сбился только на середине, когда понял, что зал стоит.

Он стоял весь.

Тронный зал Кремля вмещает восемьсот человек, и в этот день в нём было тесно. Делегации, министерства, Гильдия в полном составе, Канцелярия, иностранные гости, пресса у боковой стены, четыре камеры на штативах и одна на кране под потолком. Всё это поднялось, когда двери открылись, и стояло, пока я шёл.

Идти было далеко.

Первый ряд слева я разглядел с половины пути.

Ника сидела с краю, в тёмно-зелёном платье, которое ей сшили за четыре дня, с руками, сложенными на животе. Рядом Шаповалов, за ним Кобрук, дальше Артём, Лена, Семён, Тарасов, Зиновьева, Коровин. Серебряный стоял с другой стороны прохода, у самой линии, там, где положено стоять Канцелярии.

Под сводами тронного зала стояли духи.

Ррык лежал вдоль всей левой стены, во всю длину, от дверей до трона, и грива его светилась. Люмьер расположился под потолком, раскрыв крылья на весь пролёт, от него по залу шёл ровный свет, которого не давали люстры. Хорста сидела прямо посреди прохода, у второй линии, и никому не мешала. Альдо устроился на подлокотнике пустого кресла в третьем ряду. Ворон стоял за плечом у Серебряного, Айла висела над первым рядом, Шипа сидела у ног Семёна.

За ними, выше и дальше, в глубине зала и за его стенами, были остальные.

Их пришло столько, что зал их не вмещал, и они стояли, наложившись друг на друга, сквозь стены, потолок, кремлёвские своды, поднимаясь наружу и выше, над площадью, над Москвой. Тысячи. Забранные этой осенью, при царях и те, чьих имён писарь Совета не смог уточнить ни у кого из живущих.

Фырк сидел у меня на левом плече и молчал.

Я дошёл до второй линии и остановился.

Император Александр Четвертый поднялся с трона и сделал два шага мне навстречу, по залу прошло движение, потому что этого в протоколе не было.

— Здравствуйте, Илья Григорьевич, — сказал он.

— Ваше императорское величество, — поклонился я.

Государь повернулся к залу. Перед нами стояли микрофоны, но говорил он так, будто их не было.

— Я скажу коротко и своими словами, — начал он. — В нашем государстве принято награждать за подвиг, и, обычно, под подвигом понимают бой. Сегодня другой случай.

Он помолчал.

— Двадцать первого ноября этого года лекарь Разумовский провёл операцию, которой до него никто в мире не делал. Он оперировал нерождённого ребёнка внутри матери, на двадцать пятой неделе, при том, что этой матерью была его собственная жена, а речь шла о сердце его собственного сына. Он не имел права отказаться и не имел права ошибиться. Он не ошибся. Оба живы, и я рад сообщить стране, что мальчик здоров и ожидается к весне.

По залу пошёл гул.

— В ту же ночь, — продолжал Император, — в Муром пришло существо, которое старше нашего государства и которое четыре тысячи лет питалось силой народа, живущего рядом с нами и невидимого для большинства из нас. Об этом народе в этом зале знают немногие, и я один из них. Это существо не могли остановить оружие, магия, и мои люди. Его остановил лекарь. Он вышел к нему безоружным, добровольно, с пониманием, что не выживет, он пропустил через себя силу целого народа, потому что другого способа не нашлось.

Император посмотрел на меня.

— Его сердце остановилось. Его завели обратно через четыре минуты. Он девять дней не приходил в сознание, — государь снова повернулся к залу. — В результате этого поступка сегодня жива наша страна, которая об этом не подозревает, весь народ духов, включая тех, кого считали погибшими тысячу лет назад, и союз между нашими народами, который на этом человеке и держится.

Он взял с подушки орденский знак.

— Учреждён указом от третьего декабря, — сказал Император. — Первый в истории, вручается впервые. Орден «Лекарь Империи».

Зал молчал.

Государь сам надел знак мне на шею, поправил ленту и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сильным.

— И второе, — сказал он. — Указом Гильдии, утверждённым мною сегодня утром, лекарю Разумовскому присваивается ранг Грандмагистра. Этот ранг существует в Уставе двести лет, но в Империи есть всего два человека этого ранга. Я счёл присвоить этот ранг Илье Григорьевичу Разумовскому.

Он отступил на шаг.

— Слово вам, Грандмагистр.

Я вышел к микрофонам.

Восемьсот человек в зале, четыре камеры, сорок миллионов у экранов и двадцать тысяч духов над головой ждали, что я скажу.

— Ваше императорское величество. Ваши величества, господа послы, коллеги.

Голос отдавался под сводами.

— Я принимаю эту награду и благодарю за неё, — сказал я. — И прошу разрешения сказать, кому она принадлежит на самом деле, потому что в моей профессии есть жёсткое правило, в протоколе операции указывают всю бригаду.

Я повернулся к первому ряду.

— Вероника Разумовская. Мой фельдшер и моя жена. Она сама подписала согласие на ту операцию, зная все три пути, все цифры по каждому, и выбрала не тот, на котором выживала она.

Ника смотрела на меня.

— Игорь Степанович Шаповалов, заведующий хирургией, на котором держит хирургия в Муромской больнице. Анна Витальевна Кобрук, главврач, которая за эти сутки нарушила больше приказов, чем издала за девять лет. Артём Викторович Воронов, анестезиолог, который вёл двоих пациентов на одном контуре, а потом четыре минуты качал мне сердце в снегу и не остановился на четвёртой минуте, хотя имел полное право. Елена Ордынская, которая держала мои сосуды до потери сознания и упала только тогда, когда силы иссякли. Семён Величко. Глеб Тарасов, Захар Коровин, Александра Зиновьева.

Я перевёл дыхание.

— И ещё в этом зале присутствует та часть бригады, которую большинство из вас не видит. Я их вижу. Их сегодня здесь около двадцати тысяч, и они занимают куда больше места, чем мы с вами. Из них я назову одного — старейшину Хорсту, которая вошла в это существо добровольно, первой, чтобы мы убедились, что план работает. Она вернулась. Остальные наши потери за ту ночь тоже вернулись, все до одного, и это единственная строка в моём отчёте, которой я по-настоящему горжусь.