Предстояла дистальная резекция. По анестезиологической части этот человек был сложнее, чем по моей, шея короткая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца, во сне дыхание с остановками. Артём готовил его к этому дню два дня.

Когда я вошёл в операционную, самое тонкое уже шло.

Павел Кузьмич полусидел на столе с приподнятым изголовьем, в сознании, глотка и корень языка у него были обезболены местно, лёгкая седация делала его спокойным и разговорчивым, и Артём вёл фиброскоп, разговаривая с ним ровным голосом человека, у которого впереди отпуск.

— Дышим носом, Павел Кузьмич, — говорил Артем, — спокойно, вот так… Сейчас будет ощущение, что в горле крошка. Это трубочка. Глотать не надо, дышим… Молодец. Идёт хорошо.

На экране фиброскопа прошли голосовые связки, трахея открылась светлыми кольцами, трубка сошла по фиброскопу вниз, встала, манжета раздулась. Артём подключил контур, посмотрел на капнограф, дождался ровной кривой, выслушал оба лёгких и только после этого кивнул анестезистке.

— Трубка стоит, подтверждена. Пропофол.

Павел Кузьмич уснул уже с защищёнными дыхательными путями, и последнее, что он сказал, было «а не страшно оказалось». Артём поднял изголовье до оговорённых двадцати градусов и посмотрел на меня поверх ширмы.

— Двадцать градусов, как заказывал. Забирай пациента.

Скальпель лёг мне в пальцы, и всё постороннее выключилось. Так это работало у меня две жизни подряд, без усилия и команды. Ника, палата с окном, серые распечатки, ночной берег, всё это осталось за дверями операционной, а передо мной были кожа, разметка доступа и семь сантиметров подкожного жира, через которые предстояло дойти до желудка.

Шли по плану. Доступ я построил от Артёмовых двадцати градусов, печень отвели широкой лопаткой, большой сальник разделили по бессосудистой зоне.

Сонар шёл у меня впереди инструмента на сантиметр, отмечая сосуды, которых в ране ещё не было видно, и я в который раз отметил про себя, насколько это нечестно по отношению ко мне прежнему.

Правую желудочную перевязали, левую клипировали у основания, двенадцатиперстную прошили аппаратом. Кровопотеря к середине операции не дотягивала до ста миллилитров.

— Давление сто двадцать на семьдесят пять, — сказал Артём. — Сатурация девяносто девять. На твоих двадцати градусах он дышит лучше, чем дома. Работай спокойно.

— Принял.

На этапе анастомоза, пока ассистент перекладывал ретрактор, я на секунду поднял Сонар к самому себе. Свой астральный фон, Искра, канал с Фырком, всё стояло ровно, канал тянулся через два этажа к седьмой палате и был спокоен. Проверка прошла мгновенно, никто её не заметил. Контроль был при мне, я вернулся к анастомозу.

Шов пошёл ряд за рядом, задняя губа, передняя, проба на герметичность. К концу второго часа опухоль лежала в лотке с чистыми краями, анастомоз держал, дренаж встал на место.

— Заканчиваю, — сказал я. — Кожу шьёт Пётр. Павла Кузьмича в реанимацию на сутки, монитор, как договаривались.

— Уже туда звоню, — Артём выглянул из-за ширмы, стянул с лица маску и посмотрел на меня. — Слушай. Умеешь ты собраться. Я утром думал, будешь сегодня потерянный, весь Центр уже знает, готовился тебя страховать. А ты отработал, как машина. Два часа десять, кровопотеря стакан. Даже завидно.

— Машина сейчас пойдёт узнавать, что с её женой, — сказал я.

Перчатки я стянул и бросил в лоток, за ними шапочку. Ника, серые распечатки, всё разом вернулось ко мне, в полном составе.

Из оперблока я вышел таким шагом, что встречные в коридоре прижимались к стене.

Меня ждали в кабинете УЗИ.

Ждали стоя, полукругом у негатоскопа, спиной к двери, Зиновьева, Шаповалов и Кобрук, которую я не звал, она пришла сама, а это означало, что главврач узнала новость без моего доклада. Тётя Зина сидела у выключенного аппарата, сложив руки на коленях. Ника сидела на кушетке, уже одетая, ладонь на животе, Фырк стоял у неё на плече столбиком.

Я подошёл сначала к ней.

— Живой твой автобусник? — спросила Ника.

— Живой. В реанимации.

— Тогда иди смотри, — сказала она. — Мне уже показали. Я сама попросила.

На негатоскопе висело шесть снимков, и лишним на них было одно.

В грудной клетке плода, в переднем средостении, вплотную к сердцу, к правому его контуру, лежало образование. Девятнадцать на шестнадцать миллиметров. Контур чёткий, овальный.

Структура однородная, высокая эхогенность, и при этом без акустической тени, которую обязан давать кальций такой плотности. Сердце рядом с ним работало, камеры не были сдавлены, выпота в перикарде и водянки не было. Ребёнок на соседнем снимке держал кулак у лица.

— Тридцать лет я за датчиком, — сказала тётя Зина. Она говорила тихо, без своих обычных прибауток, и от этого было хуже, чем от любых слов. — Илья Григорьевич, я всё повидала. Опухоли у нерожденных видала, кисты, грыжи, пороки, каких в учебниках нет. Такое, в первый раз. Оно ровное, как яйцо, и допплер на нём молчит.

— Кровоток?

— Ноль, — сказала Зиновьева от негатоскопа. — Допплер прошли трижды, в трёх режимах. В образовании нет ни одного сосуда.

Она сняла с полки второй комплект снимков и повесила рядом, сечение к сечению. Скрининг, тот самый, после которого мы шли через двор и Ника перебирала святцы.

— Это же сечение несколько дней назад. Смотрите сами.

Средостение на старом снимке было свободно. Чисто. Сердце, вилочковая железа, лёгкие, всё на местах, ничего лишнего между ними.

— Выросло с нуля до двух сантиметров, — сказал Шаповалов. Он стоял к негатоскопу ближе всех и переводил взгляд со старого снимка на новый, туда и обратно. — Давайте по учебнику, раз мы такие умные. Тератома перикарда. Самая частая опухоль этой зоны у плода, растёт быстро. Кто против?

— Учебник против, — Зиновьева подняла бланк. — Тератома неоднородная, кисты, включения, кальцинаты, а здесь монолит без единой полости. И тератома почти всегда даёт выпот в перикард, здесь выпота нет. Маркёры я взяла, альфа-фетопротеин будет к вечеру, но по картинке я в тератому не верю.

— Рабдомиома, — сказал я. — Против, она растёт в толще миокарда, а это образование вне сердца, оно к нему прилежит. И рабдомиомы множественные, а этот один.

— Киста? Бронхогенная, перикардиальная? — Шаповалов сам же и махнул рукой. — Кисты жидкостные, анэхогенные. Этот плотный, как кость. Снимаю.

— Сосудистая опухоль, гемангиома, — сказала Зиновьева, — с нулевым кровотоком не бывает. Тоже снимаю.

Круг замкнулся на четвёртой версии, я сказал вслух то, что к этому моменту висело в кабинете и без меня.

— Тогда объясните мне одно, коллеги. Любая ткань, которая выросла на два сантиметра за несколько дней, должна что-то есть. Питание, кровоснабжение, обмен. Сосудов в ней нет. На чем она растёт?

Никто не ответил. Тётя Зина смотрела на свой выключенный аппарат. Ника на кушетке медленно провела ладонью по животу, Фырк прижался к её шее.

— Так, — сказала Кобрук.

Она всё это время стояла у двери и молчала, заговорила тем голосом, которым останавливала истерики в приёмном покое.

— Гаданий на сегодня достаточно. Полный стек. МРТ плода, сегодня, вечернюю плановую запись я снимаю своей властью. Маркёры, расширенная панель, генетика. Детского кардиолога из областного перинатального — сюда, к вечеру. Генетика сюда же. Что нужно из основного корпуса, берите, бумаги подпишу задним числом. Вопросы есть? Вопросов нет. Работайте.

Она развернулась и вышла, из коридора было слышно, как она уже поднимает кого-то по телефону.

Нику увели готовить к МРТ. До дверей блока лучевой диагностики я шёл рядом и держал её за руку, у дверей меня остановил протокол, который я сам для этого блока и писал.

— Иди, — сказала Ника. — Встретимся на выходе. Мы с ним полежим в трубе, послушаем, как там стучит. Ему полезно, пусть привыкает к нашей работе.

Дверь блока за ней закрылась с мягким щелчком.