— Кому докладываем? — спросила Айла. — Люмьеру?

— Люмьер вспыхнет, и к вечеру об этом будет знать вся Луна, — Ррык поднялся. — Идём к Альдо. Этот сначала думает, потом делает.

Альдо принял их в месте, которое Ррык знал и о котором молчал, в тихом астральном кармане над старым московским бульваром, где куница слушал город. Ррык доложил слово в слово, всё, что принесла Айла, и добавил своё, про протокол, кожу, про то, что так не делает Обвинитель.

Альдо слушал в полном молчании. Он ни разу не шевельнулся за весь доклад, только понемногу сужались глаза, и к концу доклада сузились до щелей. Удивления в этих глазах не было.

Ррык, восемьсот лет читавший лица двух миров, увидел в них другое, худшее, так выглядит тот, кому подтвердили страх, который он долго и старательно от себя гнал.

— Хранитель, — сказал Альдо, когда Ррык умолк. — Я задам тебе вопрос, но ты не спеши с ответом. Ты видел машину Радулова. Ты видел размах, сотни наших братьев, выкачанных досуха, переработанных, поставленных в строй. Демидов, узлы, лаборатории, двадцать лет работы под носом у Совета. Скажи мне, старый солдат, мог ли смертный, любой смертный, даже этот, построить такое один? Найти наших, выследить, взять вслепую, не видя астрала, не зная наших дорог?

Ррык молчал. Этот вопрос он запрещал себе задавать, с той самой ночи, и запрет держался до этого полудня.

— Я долго гнал от себя эту мысль, — сказал Альдо. — Со дня, когда мы разобрали обломки его сети и увидели, как точно она была построена. Слишком точно для слепого. Радулов никогда не смог бы выкачивать Искру из наших братьев в таких масштабах, если бы его не вели. Если бы у него не было союзника среди нас. Духа высшего порядка, знающего наши дороги, укрытия и наш Устав, — куница поднял глаза на льва. — И вот теперь этот дух приходит ночью к сыну Радулова и спрашивает его про Искру.

— Доказательств нет, — сказал Ррык. Голос его шёл тяжело.

— Нет, — согласился Альдо. — И обвинить его без доказательств никто не сможет никто, он сам писал порядок обвинения, он знает в нём каждую щель. Поэтому слушайте оба. Об этом разговоре никто не знает, ни Люмьер, Хорста, ни Совет.

После обеда ко мне пришёл Шаповалов, и я был рад ему больше, чем показал.

Игорь Степанович вошёл с папкой под мышкой, сел без приглашения, и выложил снимки на стол.

— Смотри, — сказал он вместо здравствуйте. — Женщина, семьдесят четыре года, камни в пузыре и камень в протоке, нарастающая желтуха. Оперировать надо, вопрос, как. Твоё мнение хочу. Только не части. А то затараторишь, как обычно, а я так быстро не понимаю.

Снимки были свежие, вчерашние. Пузырь, забитый камнями, проток расширен до полутора сантиметров, в нижней трети, крупный камень, сидит плотно. Билирубин по вчерашней биохимии сто восемьдесят и растёт. Времени на долгие раздумья эта картина не оставляла, Шаповалов это знал не хуже меня, потому и пришёл сегодня.

Я посмотрел снимки.

— Одномоментно, — сказал я. — Лапароскопия, убираем пузырь, тут же ревизия протока, камень извлекаем через холедохотомию, дренаж, и через неделю она дома. Один наркоз, одна госпитализация. Возраст не противопоказание, сердце у неё по обследованию крепче моего.

— Вот, — сказал Шаповалов с удовлетворением, прогноз сбылся. — Вы, молодые, всё бы вам одним махом. Резать с плеча. А я тебе скажу так, семьдесят четыре года, желтуха, всякий лишний час наркоза ей в минус. Я пойду классикой, этапно. Сначала эндоскопом через рот достаём камень из протока, снимаем желтуху, даём неделю отдышаться. Потом, на чистом фоне, спокойно забираем пузырь. Два маленьких вмешательства вместо одного большого. Консервативно. Ткани оставлю, время тоже.

— Две госпитализации, двойной риск наркоза, и между этапами она может выдать холангит.

— А одномоментно она может выдать мне всё сразу на столе. Твоей одномоментной методике сколько лет? — Шаповалов поднял палец. — Двадцать? А моей этапной, шестьдесят, и на ней выросли три поколения хирургов, включая, между прочим, тебя. Старые дороги потому и старые, что по ним доехали.

— По старым дорогам, Игорь Степанович, ездят дольше.

— Зато доезжают чаще, — отрезал мастер-целитель, и мы оба понимали, что спорим уже не о пациентке, её случай мы к третьей минуте разобрали до винтика.

Мы поспорили ещё минут десять, с цифрами, с случаями из практики, его практика была вдвое длиннее моей, зато моя была ближе к сегодняшним методикам, и посередине сошлись, этапно, по его схеме, но оба этапа в одну госпитализацию и эндоскопический этап делает мой эндоскопист на моём оборудовании, завтра же.

— Уговорил, — Шаповалов собрал снимки в папку, довольный, потому что по сути вышло по его. — Оборудование у тебя, не спорю, лучше. Голова тоже ничего, только торопливая.

У двери он остановился, его голос сменился с профессорского на другой, которым он говорил редко и который я ценил.

— Как Ника? Шевеления как?

— Всё штатно, — сказал я. — Всё хорошо. Растём, толкаемся, на той неделе плановый приём.

— Ну и славно, — сказал Шаповалов. — Её обними там от меня. И это. Береги.

Он развернулся.

— И вот ещё, — Игорь Степанович взялся за ручку двери. — Ты когда её на приём поведёшь, на плановый, возьми меня третьим. Не потому, что я вам нужен. Потому, что мне так спокойнее, старый я стал, привязчивый. Она мне за те недели, считай, дочкой сделалась.

— Возьму, Игорь Степанович. Она будет рада.

Он вышел, ворча под нос что-то про торопливые головы, я вернулся к бумагам спокойный, насколько был способен в этот день.

К вечеру день выровнялся и почти убедил меня, что он обычный. Операция прошла чисто, обход штатно, Айла, по моим прикидкам, уже доложилась в Москве, и тревога ночного берега осела на дно, как оседает муть в отстоявшейся воде: не исчезла, но дала работать.

За картой пациента Шаповалова я зашёл в ординаторскую ближе к пяти и открыл дверь без стука, о чём сразу пожалел.

Посреди ординаторской стояли Семён и Лена. Семён, красный до ушей, держал Лену за руку и надевал ей на безымянный палец кольцо. Кольцо было сплетено из синей хирургической нити, пролена, в три пряди, с узелком вместо камня.

И плёл его Семён явно не первый час, косичка вышла ровная, а узелок, хирургический, двойной. Лена смотрела на это кольцо и тихо, счастливо смеялась, тем смехом, которого я не слышал у неё никогда.

А я чуть не поперхунлся от такого зрелища. Быстро они. Вот только пару месяцев как встречаться начали.

Потом они увидели меня.

Семён дёрнулся, выронил моток пролена, моток укатился под стол. Лена спрятала руку с кольцом за спину. В ординаторской стояла полная тишина, оба заговорили одновременно:

— Мы отрабатывали узлы…

— Я показывала технику плетения…

Врать они оба не умели. Семён смотрел в пол, уши его горели даже со спины, а Лена, пряча за спиной правую руку, левой поправляла халат. На столе между ними лежали ножницы, иглодержатель и размотанный пролен, вся эта инсценировка учебного занятия не объясняла одного, почему узлы отрабатывались на безымянном пальце.

— Да врут они всё, — раздалось с подоконника.

Там, между цветочными горшками, лежала Шипа, обернув лапы хвостом, и смотрела на эту сцену с выражением глубочайшего кошачьего страдания.

— Весь день тут милуются, — сообщила она. — С обеда. Узлы у них. Тьфу, смотреть тошно. Хоть бы дверь запирали, женихи.

Я усмехнулся про себя. Эта дух была права.

— Хотя кольцо, — Шипа приоткрыла один глаз и оценила работу Семёна взглядом ревизора, — кольцо сплетено прилично. Узел правильный. Мой человек криворуким никогда не был, это я в нём с самого начала разглядела.

В переводе с её языка это было благословением, и Семён услышав её слова густо покраснел. А Лена не поняла из-за чего, потому что Шипу в этот момент не слышала. Та по какой-то причине решила ей не показываться. Ревновала наверное.

Я прошёл к стеллажу, взял карту шаповаловской пациентки, ради которой пришёл, и по дороге обратно сказал, глядя строго между Семёном и Леной: