Один взгляд, по кругу, глаза в глаза каждому. Никто не сказал ни слова, и не нужно было, я почувствовал, как разрозненные точки в зале сомкнулись в контур, и внутри этого контура мне впервые за трое суток стало можно дышать.

Фырк на плече оглядел остров костюмов, пошевелил усами и вынес вердикт мне в ухо, шёпотом, который слышал только я:

— Двуногий, гляди, сколько важных. У нас на Совете Старейшин столько пыли с бород не сыплется. Спорим на утку, вон тот, с серебряной бородкой, сейчас скажет «при всём уважении»?

— При всём уважении, Государь.

Говорил высокий сухой старик с академическим значком на лацкане, с холёной серебряной бородкой, и говорил он, глядя не на Императора, на меня, тем особым тоном, каким на консилиумах топят молодых.

— Мы все читали депеши из Пекина. Блестящая работа, поздравляю. Однако хирургия, даже хирургия принцесс, — тут он выдержал паузу, — это не эпидемиология мегаполиса. Здесь собраны лучшие профильные силы империи. Что нам скажет уважаемый провинциальный коллега такого, чего мы не увидели за восемь суток?

По залу прошёл короткий, согласный шелест. На меня смотрело много глаз, и в них было всё, что положено, усталость, униженность восемью сутками бессилия, страх за свои кресла и жгучая надежда, что провинциальный чужак облажается.

Я не ответил. Подержал взгляд на этом старике ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял, что ответа не будет. Затем я перевел глаза на карту за его спиной и начал читать. Красные зоны. Цифры при зонах. Даты при цифрах.

— Господа, — Император не повысил голоса, но воздух в зале сменил плотность второй раз. — Вашу ревность оставьте для банкетов, на банкеты я вас соберу после победы. Сейчас в городе умирают, — Он повернулся ко мне и сказал просто — Разумовский. Я прошу вас. Назовите мне болезнь.

Начали с доклада, и докладчиком выставили, разумеется, не бородатого старика, а фигуру помельче, полного профессора лет шестидесяти, с указкой и стопкой распечаток, который вышел к карте с видом человека, готового объяснить провинции азы.

— Итак, коллега, для введения в проблему, — указка легла на северный сектор. — Мы наблюдаем полиморфную симптоматику с выраженной вариабельностью течения. Дебют, как правило, гипертермический, далее динамика нелинейна. Отмечаются атипичные проявления со стороны различных систем органов, что позволяет говорить о мультисистемном характере процесса…

Я слушал особым образом, которому научили меня две жизни в медицине, пропуская слова и ловя стыки между ними. Речь профессора была устроена как хорошая дымовая завеса, каждый термин по отдельности был правильным, а вместе они значили ровно одно, мы не знаем.

«Полиморфная симптоматика» значит «у больных разное, и мы не понимаем почему». «Динамика нелинейна» значит «прогнозировать не можем». «Атипичные проявления» значит «не лезет ни в одну картину, которую мы учили».

— … в северном кластере преобладает респираторный синдром с быстрым нарастанием дыхательной недостаточности. В восточном отмечаем геморрагические осложнения. Южный кластер даёт неврологическую манифестацию. В центральном…

Указка ходила по карте, я шёл за ней глазами, но смотрел не туда, куда он показывал. Я смотрел на столбцы цифр по секторам. На кривые при столбцах. На даты первых регистраций, проставленные мелко, в углах.

Команда включилась.

— Профессор, — Зиновьева подняла глаза от блокнота, в котором писала— по третьей зоне, северной. У вас в сводке лейкоцитоз до тридцати при температуре тридцать семь и два на вторые сутки. Кровь кричит, температуры нет. Как вы это объясняете?

— Э-э… индивидуальная реактивность…

— У ста сорока человек подряд?

— Вопрос требует уточнения, — сказал профессор и переложил указку в другую руку.

— И про сами сводки, — Лена говорила негромко, извиняющимся тоном, от которого удар выходил только чище. — Я просмотрела истории из третьего госпиталя. Сорок карт подряд заполнены одним почерком, одними оборотами, температурные листы перерисованы задним числом, у шести пациентов совпадает пульс по часам до единицы. Это не наблюдение больных, это переписывание набело. По таким картам нельзя судить даже о том, мерили ли там температуру.

Профессор открыл рот и закрыл его.

— И до кучи, — Тарасов шагнул от стены, упер палец в северный сектор, — где отёк лёгких? У вас тут «быстрое нарастание дыхательной недостаточности», сатурация падает до шестидесяти за часы. При этом в сводках по второму госпиталю ни одного описания отека, аускультация чистая, рентген… — он перелистнул, — «без выраженной инфильтрации». Чем они у вас дышать перестают, профессор? Воздухом?

— Клиническая картина действительно имеет особенности…

— Особенности. Угу, так и запишем, — повторил Тарасов.

Профессор посмотрел на бородатого академика, ища поддержки, и не получил её, старик разглядывал собственные запонки. Грач за всё это время не произнес ни слова.

Он стоял у левого края карты, сцепив за спиной пальцы, и глаза его ходили по секторам с той же скоростью, с какой ходили мои, один раз наши маршруты пересеклись, его взгляд и мой, на восточном кластере, и разошлись дальше, и этой встречи мне хватило, чтобы понять, он видит то же, что начинаю видеть я.

— Резюмируя, — профессор откашлялся и попытался собрать остатки доклада, — этиологический агент находится в стадии идентификации, эпидемиологическая модель уточняется, санитарные меры реализуются в полном объёме…

Он говорил ещё, и слова его окончательно потеряли вес, потому что зал уже слушал не его. Зал слушал тишину вокруг меня. Я отвернулся от докладчика, не дожидаясь конца фразы, подошёл к карте вплотную и упёрся в неё взглядом.

— Сводки я заберу все, — сказал я, не оборачиваясь. — Первичные, по каждому госпиталю, без обобщений. Истории болезни первых пятидесяти по каждому сектору, в копиях. Лабораторные журналы. Теперь главное. Мне нужно видеть больных, глазами и руками, во всех четырех кластерах. Когда выезд в красную зону?

Тишина за спиной сгустилась так, что я услышал, как в дальнем углу гудит вентиляция. Я обернулся.

Император стоял у торца стола, лицо у него было готовое, этот разговор он проиграл в голове заранее.

— Выезда не будет, — сказал он. — Запрет. Мой личный, письменный, час назад.

— Государь…

— Дослушайте, — он не повысил голос. — Путь передачи не установлен. Защитные комплекты не сертифицированы против того, чего мы не знаем. Из бригады, работавшей в восточном кластере в первые сутки, заболели четверо, двое умерли, и это были люди в полной защите. Вы — стратегический актив империи, Разумовский. Единственный диагност такого класса. Я не могу разменять вас на первый же выезд.

— Я ставлю диагнозы руками, Государь, — злость я держал в узде, и от этого она звенела в голосе металлом. — Руками и глазами. Всё, что я сделал, я делал у постели, а не над бумагой. Вы предлагаете мне лечить миллионный город по сводкам, в которых ваши академики сами не понимают половины собственных слов. Это всё равно что оперировать по телефону.

— Значит, будете оперировать по телефону. — Я увидел в его воспаленных глазах, чего ему стоит эта формулировка. — В красную зону пойдет ваша команда. Ваши люди, любое снаряжение, любые полномочия. Они будут вашими глазами и руками. Вы будете вести их отсюда, по защищенной связи, в реальном времени. Это моё последнее слово, Илья Григорьевич.

Вот теперь меня достало по-настоящему.

Посылать своих туда, куда не пускают меня. Стоять в бетонном бункере с чашкой чая и слушать в наушнике, как Тарасов дышит через фильтр в бараке, где умирают. Всё, из чего я сделан как лекарь и как командир, начиная с первого моего дежурства, было устроено наоборот, первым в очаг идёт тот, кто зовёт остальных. Я стоял и молчал, и молчание моё было того рода, которое команда читает без перевода.

Команда его прочитала.

— А чего тут думать-то, — Тарасов с хрустом повёл шеей, влево, вправо, будто разминался перед сменой. — Я реаниматолог. Дыхательная недостаточность, мой профиль, беру северный. Командир, ты мне только скажи, куда смотреть, я уж досмотрю.