Нас встречали по полной программе.

У трапа, ровным строем выстроилась делегация, два десятка человек, в безупречных темных костюмах. При нашем появлении они слаженно, в один поклон, склонили головы, и поклон был выверен до градуса. Вперед выступил пожилой китаец с тонким умным лицом и произнес длинную церемонную фразу нараспев, явно отполированную веками протокола.

Я не понял ни слова, но интонацию уважения спутать было нельзя.

А за спинами встречающих, на залитой солнцем площадке, ждал кортеж.

Я повидал на своем веку казенных машин, но это было другое. Не аэропортовский микроавтобус уж точно. Череда длинных черных лимузинов с тонированными стеклами и флажками на крыльях, мотоциклы сопровождения по бокам, люди в форме, замершие у распахнутых дверей.

От одного вида этой колонны становилось ясно, что повезут не в гостиницу и не в клинику, а туда, куда возят лиц, с которыми считается государство.

Так и вышло.

Нас усадили в среднюю машину, колонна тронулась, впереди мотоциклы поехали расчищать дорогу. Пекин раскрылся за стеклом, огромный, многоэтажный, кипящий, перерезанный широкими проспектами. Перекрестки замирали. Светофоры гасли перед нами и зажигались за спиной. Регулировщики в белых перчатках придерживали тысячи чужих машин, чтобы пропустить наши, и весь этот гигантский город на несколько минут расступался, давая нам дорогу.

— Нас везут не в больницу, — сказал я Филиппу, глядя в окно. — И не в отель.

— Во дворец, — спокойно подтвердил он. — Прямо к императору. Вас, Илья Григорьевич, принимают не как приглашенного хирурга. Вас принимают как представителя российского престола. Привыкайте.

Я промолчал. Здесь все перевернулось. Здесь меня, лекаря из провинции, везли через расступающийся миллионный город под мотоциклетным эскортом, и от этого было не столько лестно, сколько неуютно.

Сопровождающий на переднем сиденье, тот самый пожилой китаец, обернулся, что-то сказал и Филипп Самуилович ему ответил.

По-китайски. Бегло, так свободно, будто говорил на родном. Они обменялись несколькими фразами, китаец одобрительно покивал, а у меня брови сами поползли вверх.

— Вы говорите по-китайски? — спросил я, когда сопровождающий отвернулся.

— Немного, — скромно сказал Филипп, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Это не немного. Это свободно. Где лекарь из столицы так выучил не самый простой язык?

— Бабушка научила, — обронил он и отвернулся к окну, давая понять, что тема закрыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Бабушка. Личный лекарь императора, неформальная правая рука престола, мимоходом говорящий на пекинском диалекте, отшучивается про бабушку. С каждым часом этот тихий старик обрастал новыми слоями, я уже понимал, что докопаться до дна не дадут.

Фырк завозился, высунул нос из-за воротника и уставился в окно, на проплывающие рынки, лотки уличной еды, над которыми поднимался пар.

— Двуногий, — выдохнул он с благоговением. — Ты это видишь? Там в каждой подворотне что-то жарят и коптят. Я носом чую штук сорок блюд, которых в жизни не пробовал. Слушай сюда. Я намерен попробовать все. Считай это официальной целью моего визита.

— Тебя никто не звал есть, — сказал я. — Ты прокрался зайцем.

— Я прокрался консультантом, — с достоинством поправил он.

Кортеж сбавил ход. Впереди выросла длинная, темно-красная, стена, с тяжелыми воротами под изогнутой золоченой кровлей, в эти ворота втянулась наша колонна, оставив снаружи шумный город.

За стеной открылся двор такого размаха, что у меня перехватило дыхание. Череда дворцов под рыжей черепицей, мраморные террасы, мосты через искусственные протоки, ряды колонн, уходящие в перспективу, и все это огромное, выверенное, подавляющее самой своей размерностью.

Даже Фырк замолчал. Притих, вжался мне в шею и не сказал больше ни слова.

Проняло, выходит, и его. Затем нас долго вели к императору.

Сначала по широкому двору, затем через анфиладу залов, один другого выше, под потолками, теряющимися в полумраке, мимо лаковых ширм и неподвижной стражи у каждого порога.

Впереди скользил церемониймейстер, тот самый пожилой китаец, и задавал неспешный, размеренный темп. Я шел и невольно считал двери, привычно превращая чужое незнакомое пространство в карту.

Я готовился к холодному официальному приему. К трону в глубине зала, долгому ожиданию, долгой приветсвенной речи через переводчика и протянутой для поцелуя руке. Получил я совсем другое.

Зал, в который нас ввели, был светлым и не таким огромным, как предыдущие. Мы едва вошли, как человек, сидевший в кресле в дальнем конце, поднялся нам навстречу.

Я не сразу понял, что это и есть император. Немолодой, сухощавый, с коротко стриженными седеющими волосами и усталым лицом, в простом темном костюме без всяких регалий.

Он встал и сделал к нам несколько шагов, я краем глаза увидел, как застыли и переглянулись стоявшие у стен сановники. Филипп едва слышно выдохнул, и по этому выдоху я понял, что произошло что-то из ряда вон.

Правитель Поднебесной поднялся и шагнул навстречу простому лекарю. Он не был обязан. Он мог принять меня сидя, это было бы в порядке вещей. А он встал.

— Лекарь Разумовский, — сказал он, и переводчик за его плечом негромко повел русскую речь следом за китайской. — Спасибо, что приехали. Я знаю, что вы проделали огромный путь и оставили дома неотложные дела. Для меня большая честь принимать вас.

— Ваше величество, — я склонил голову.

Он жестом пригласил меня сесть напротив и сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. И принялся расспрашивать о работе.

— Мне говорили, что вы много оперируете, — сказал он, разглядывая меня внимательными глазами. — Сколько? В неделю, в месяц?

Я ответил. Он кивал, уточнял, спрашивал, как поставлено дело в моем центре, сам ли я набираю команду, сколько сплю в сутки во время тяжелых случаев. Вопросы были не праздные. Он понимал, о чем спрашивает, и внимательно слушал ответы.

— Талантов на свете много, — сказал он, и переводчик аккуратно перенес его слова. — Я видел на своем веку много блестящих людей. А вот тех, кто год за годом работает на износ ради чужой жизни, тех, кто ставит чужого человека выше собственного сна и покоя, таких единицы. Я знаю им цену. Я сам работаю много и таких узнаю сразу.

Я ему поверил. По лицу, по той особой усталости в развороте плеч, какая бывает у людей, тянущих непосильное годами, я видел, что лести в его словах нет.

А потом он заговорил о дочерях, и все в нем переменилось.

Твердость дала трещину. Голос остался прежним, но под ней проступило другое, и я, привыкший читать людей, увидел это сразу. Страх. Отцовский, ничем не прикрытый страх за своих детей.

— Они у меня все, что есть, лекарь, — сказал он тихо. — Двадцать лет я смотрю, как они растут одним телом на двоих, и двадцать лет боюсь этого дня. Мне обещают, что вы спасете обеих. Я в это верю. Я должен в это верить, — он поднял на меня глаза, и в них была одна надежда. — Вы поможете вернуть мне двух дочерей. Я знаю. Александр мне обещал.

Он не давил. В том и было дело. Он не намекал на цену вопроса, не клал мне на плечи груз. Он просто верил, всем сердцем, что я спасу обеих, и эта его чистая вера легла мне на плечи тяжелее любого приказа.

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, — сказал я и не стал обещать большего, потому что обещать было нельзя.

Он принял это и кивнул, будто услышал то, что хотел. А после хлопнул в ладоши и отдал распоряжение. Церемониймейстер склонился. Император сказал мне через переводчика, что нас разместят во дворце, в гостевых покоях, и что он будет рад видеть нас за обедом.

Когда мы выходили, Филипп тронул меня за локоть и шепнул:

— Личное приглашение к столу, в первый же день. Это, Илья Григорьевич, очень редкая честь. Запомните этот обед, его потом припомнят все, кто сегодня стоял у стен.

Гостевые покои оказались отдельным маленьким дворцом.