Он крепко пожал мою руку, и в этом рукопожатии было больше, чем в любых бумагах.

Я обвёл взглядом ординаторскую. Тарасов с заклеенной бровью, хвастающий вылеченным радикулитом. Зиновьева, латающая всех подряд железной рукой. Лена, выпрямившаяся и окрепшая. Семён, ставший при ней мужчиной. Грач, потянувшийся к доверию.

Все они этой ночью легли вместе со мной в общую могилу и вместе из неё поднялись. Не команда. Семья, которая выстояла.

И сейчас, с кружкой кофе в руках, я просто этому радовался.

Домой добрался уже за полдень, выжатый до самого донца, держась за руль больше на упрямстве.

Сергей Петрович, копался в саду, по локоть в сырой весенней глине, обихаживая кусты вдоль забора. За зиму он отъелся, порозовел, и в нём не осталось почти ничего от того сломленного, выпитого паразитом человека, которого я когда-то вытаскивал.

Шпак выдрал из его головы чужую дрянь, время доделало остальное. Завидев меня, он разогнулся, отёр ладони о штаны и кивнул на кусты с гордостью.

— Смотри, какие пошли, — сказал он. — Смородина. К осени, помяни моё слово, ведро соберём, не меньше. Чёрная, крупная. Нике витамины, и тебе на наливку. Отличный дом вы купили, — он вгляделся в моё лицо и посерьезнел. — На тебе лица нет, Илья. Совсем загонял ты себя в этой больнице. Иди в дом, там жена, она с утра сама не своя, всё в окно глядела, тебя ждала.

В доме пахло чем-то печёным. Ника возилась на кухне, в моей старой рубашке, с забранными в небрежный узел волосами, и при виде меня бросила всё и пошла навстречу. Я обнял её, зарылся лицом в её волосы и стоял так, не говоря ни слова, просто впитывая её тепло, после всего, что было ночью.

Живот только-только начинал округляться. Моя ладонь легла туда сама, туда где зрело то, ради чего я готов был сжечь весь мир.

И вот тут меня и накрыло. Прямо там, обнимая жену, грея ладонь на её животе, я почувствовал, как из самой глубины поднимается ледяное, ясное знание, то самое, что обожгло меня в разгромленном боксе минувшей ночью. Я держал ладонь на животе Ники и обнимал её одной рукой, снаружи был нежным мужем, вернувшимся к беременной жене, а внутри у меня стоял мёртвый холод.

Потому что я только что понял с хирургической ясностью одну простую вещь. Этот дом, эта смородина к осени, эта кухня с печёным запахом, эта женщина и это дитя под моей ладонью, всё это после нынешней ночи сделалось мишенью. Самой желанной мишенью для того, кто остался без батареи и знает, где взять новую.

Ника отстранилась и заглянула мне в лицо, ее чуткий взгляд, всё понимающий, прошёлся по мне, считывая то, что я прятал.

— Ты какой-то… — она нахмурилась, подбирая слово, — пустой. Выпотрошенный. Я тебя таким ещё ни разу не видела. Что там случилось ночью, Илья? И не говори мне «всё нормально», я же чувствую.

Я смотрел на неё, на её встревоженное, любимое лицо, и взвешивал, что ей сказать. Правду, всю, как есть, про реактор, про мою кровь, про то, что наш ребенок теперь главная цель Радулова, я ей сказать не мог. Она беременна, ей нельзя на таком ужасе, это ударит и по ней, и по тому, кого она носит. Свалить на неё эту тяжесть значило бы предать её. А врать ей в глаза я тоже не умел и не хотел.

— Случилось хорошее, — сказал я, и это была правда, просто не вся. — Мама пришла в себя. По-настоящему, Ник. Узнала меня. Назвала по имени. Впервые. Мы её вытащили.

Лицо Ники просветлело, она ахнула, прижала ладони к губам.

— Илья, это же… это чудо. Это то, ради чего ты столько…

— Да, — сказал я. — Только далось это тяжело. Очень тяжело. Была долгая, страшная ночь, и я в ней оставил много сил. Поэтому и пустой. Отосплюсь, отойду, — я притянул её обратно к себе, чтобы она не видела моих глаз. — Дай мне просто немного постоять вот так. С тобой.

Она обняла меня крепче. А я стоял, обнимая жену и нерождённого сына, в тёплом доме, который этой ночью превратился в мишень, и впервые по-настоящему боялся. Не за себя. За них.

На следующий день, под вечер, в мой кабинет пришёл Серебрянный.

Выглядел он плохо. Очень плохо. Удержание купола минувшей ночью не прошло ему даром так же, как мне не прошёл даром поводок. Лицо осунулось, под глазами залегли чёрные тени, в белках полопались сосуды, и двигался он осторожно, бережа голову, как берегут её после тяжёлого сотрясения. Магистр сжёг себя ради этой операции едва ли не дотла. Но вошёл он не как сломленный человек. Вошёл как тот, кто принял решение и пришёл его объявить.

— Разумовский, — сказал он, опускаясь в кресло напротив. — Как ваша мать?

— Жива, — сказал я. — В сознании. Узнаёт меня. Память в руинах, но это лечится временем. Главное, она свободна. Спасибо вам за ту ночь. Без вас я бы её не вытащил.

— Не за что, — отмахнулся он, и в голосе его не было прежней игры. — Сочтёмся, — он помолчал, собираясь, и я почувствовал, как меняется воздух в кабинете. — Я пришёл с другим. И вам это не понравится.

— Говорите.

— Пока ваша мать была под рукой Радулова, — начал он, — она была для нас угрозой. Бомбой на чужом проводе. Я хотел забрать её, чтобы обезвредить, и вы мне не дали, были по-своему правы. Но теперь всё иначе, Разумовский. Теперь всё перевернулось, — он подался вперёд. — Теперь она свободна. В ясном сознании. И она по-прежнему то, чем была, единственный во всей Империи живой конвертер Искры. Вы понимаете, что это значит для Канцелярии? Это больше не угроза. Это бесценный стратегический актив. Такого нет ни у кого в мире.

— Она не актив, — сказал я жёстко. — Она больной человек. Моя мать.

— Для вас, — кивнул Серебряный. — Для государства она актив. И я здесь представляю государство, как ни горько вам это слышать, — он выдержал паузу. — А теперь о том, чего вы предпочитаете не замечать. Радулов. Вы вырвали у него эту женщину из рук. Думаете, он утёрся и забыл? Он знает, что она у вас. Знает, что она цела и свободна. И он придёт за ней снова, Разумовский, придёт непременно, потому что без неё его машина встала. Вопрос только когда.

Я молчал, потому что он говорил ровно то, что я знал сам.

— И вот теперь скажите мне, — продолжал Серебряный, и голос его стал жёстче. — Чем вы её защитите, когда он придёт? Этими стенами? Вашей командой целителей, которые скальпель-то держат твёрдо, а против магистра пустое место? Вашими духами? Я знаю про ваших духов, Разумовский, больше, чем вы думаете. Ваш хвалёный Пакт с пятью, первый за четыре тысячи лет, ваша гордость. И где они, эти пятеро? Двое сгинули у хаба, и вестей от них нет. Третий, рыжий, полез в самое пекло и уже давно не отвечает. У вас осталась пара выжатых до нитки духов, которые этой ночью едва удержали порог и теперь отлеживаются. Ваш Пакт разорван, по сути. Этой связкой вы Анну от Радулова не убережете. Он сметет её и вас одним движением.

Каждое его слово было правдой. Я и сам, считая своих, видел эту арифметику. Двое потеряны, один уходит, двое выжаты. Пакт, которым я так гордился, расползался по швам.

— В Москве, — сказал Серебряный, — у нее будет защита, которую Радулову не пробить. Лучшие менталисты Канцелярии. Имперские контуры. Стены, которые этот корпус и рядом не стоял. Там она будет в безопасности, какой вы ей здесь не дадите при всём желании, — он помолчал и добавил тише, и вот тут сквозь чиновную броню проступило то, личное, о чём я давно догадывался. — И там я лично прослежу, чтобы её больше никто не тронул. Никто. Я не для того сжёг себе мозг этой ночью, выдирая её из одного поводка, чтобы потом смотреть, как её утаскивают на другой. Хватит с неё. Она больше ничьей батарейкой не станет, ни Радулова, ни Канцелярии. Этого я не допущу, чего бы мне ни стоило.

Он сказал это с такой твердостью, что я понял, насколько глубоко в нём сидит эта женщина, которую он когда-то знал, и о которой не говорил никому.

Тогда я попробовал старое, то, что прежде срабатывало.

— Игнатий, давайте не будем горячиться, — начал я. — Её сейчас нельзя трогать, она не транспортабельна, любой стресс может…