Я сидел в пустой ординаторской и смотрел на два снимка и холодок полз у меня по спине.

— Куда делся урожай? — спросил я вслух, в пустоту. — Десять лет. Если она копила Искру, как Лощинин, где она? Где десятилетний запас? Я вскрыл хранилище и оно оказалось пустым.

Кристалл был. А груза за ним не было. Сейф, который десять лет якобы наполнялся, я вскрыл начисто, и внутри не нашлось ничего, что хотело бы сбежать к хозяину. Это не сходилось ни с одной версией, где мать, накопитель.

На плече у меня шевельнулась Айла. Она долго молчала, слушала, как я бормочу сам с собой над бумагами, а тут подала свой тонкий, чистый голос, и сказала, будто речь шла о вещи общеизвестной, о которой и говорить-то скучно:

— Кровь Хозяев не держит чужого, Лукумон. — Она зевнула. — Она пропускает сквозь себя.

Я медленно повернул к ней голову.

— Что ты сказала?

— То и сказала. — Серебристая летяга глядела на меня круглыми чёрными глазами без всякого выражения. — Ваша кровь, кровь древних Хозяев, не лежит мёртвым складом. Чужая сила не задерживается в ней, не оседает камнем. Она проходит насквозь и течёт дальше. Так уж она устроена, ваша кровь. Всегда так было.

Она снова свернулась клубком, сочтя разговор оконченным, а я остался сидеть над двумя снимками с тем особенным звоном в ушах, какой приходит, когда диагноз ещё не назван, но уже стоит за дверью и стучится. Пазл не сложился, нет. Но в руке у меня оказался кусок, которого раньше не было, и он горел.

Кровь, которая пропускает силу сквозь себя.

К девяти команда собралась на утреннюю летучку, и я решил проверить свою занозу на них. Вынес её на доску, ту самую, где вчера ещё висели «стигматы» Марии. Стёр старое, начертил два столбца и постарался подать всё максимально сухо.

— Отвлечемся от текучки, — сказал я, постукивая маркером по доске. — Хочу обкатать на вас одну головоломку. Два носителя Искры. Два тела, в каждом спрессованная чужая сила, обращенная в камень. Объект А, помните Лощинина? Всё тело в монолит. Вскрываешь панцирь, и сила, разом, уходит по каналу к тому, кто его сделал. Объект Б. Другой носитель, оперированный недавно. Камень локальный, маленький, в одной точке, ткань вокруг живая. Хирург этот камень растворил начисто. И ничего не ушло. Канал не открылся, сила никуда не утекла, тишина. Вопрос. Почему два камня из одной мастерской ведут себя по-разному?

— Опять за своё, — Тарасов хмыкнул и откинулся на стуле. — Вчера две болезни в монашке, сегодня два камня. Я ж говорил про Хикама, его теперь из меня вытрясли. Может, и тут проще некуда. Разные камни, потому что болезни разные.

— Может, и разные, — согласился я. — А может, болезнь одна, да тела разные. Вот это меня и грызёт.

— Мне для разговора биохимии не хватает, — Зиновьева, по обыкновению, потянулась к цифрам. — Что в камне А, что в камне Б. Состав решётки, плотность, чем спрессовано. Без анализа двух образцов это не диагностика, это гадание на кофейной гуще. Мне нужны обе пробы, тогда скажу предметно.

— Образца Б у нас нет, — сказал я. — Думайте на том, что есть.

Семён сидел, подперев щёку, и слушал, и вдруг задал вопрос не про камень вовсе.

— А живому-то носителю каково? — спросил он. — Пока в нем эта сила копится, годами. Он что чувствует, объект этот ваш Б? Он же не камень целиком, у него ткань живая. Значит, он всё это время живой. Жил себе человек, а сквозь него…

Семён не договорил, но я уже не слышал второй половины фразы. Потому что заговорил Грач.

Он всё это время молчал, сцепив пальцы под подбородком, и гонял задачку в своей быстрой голове, перемалывая и отсекая лишнее. А тут поднял глаза и заговорил, без нажима, как человек, который просто прочитал ответ.

— Вы не туда смотрите все, — сказал он. — Дело не в камне. Дело в теле вокруг камня. Если в обоих случаях спрессована одна и та же чужая сила, из одной мастерской, почему один камень привязан к создателю, а другой мёртв, инертен, ни к кому? Камень тут не виноват, камень одинаковый. Разная среда. Разное тело, — он чуть подался вперёд. — Одно тело просто копит силу в себе, как бочка. Оттого оно и привязано к хозяину, оно хранилище, и хозяин в любой миг может его опорожнить. А другое тело силу не копит. Оно её проводит сквозь себя и гонит дальше. И тогда камень в нём, это не запас. Это то, что осело по дороге. Накипь на стенках трубы.

В ординаторской кто-то что-то ответил Грачу, кажется, Тарасов снова помянул Хикама, но я уже не слушал.

У меня в голове сомкнулось кольцо.

«Проводит сквозь себя», сказал Грач. «Конвертер, преобразователь», сказал неделю назад Серебряный. «Кровь Хозяев пропускает силу сквозь себя», сказала час назад Айла. Три голоса, которые порознь ничего не значили, легли один к одному и сложились в картину, от которой у меня застыла кровь.

Кристалл в мозгу моей матери, тот, что я с таким трудом и риском вынимал у неё из ствола, тот, что я называл её болезнью, её хворью, причиной её беды, был не болезнью. И не накопителем, не сейфом с силой, как у Лощинина. Опорожнив его, я не нашёл внутри ничего, потому что копить там было нечего и некому.

Кристалл был накипью. Шлаком. Отходом производства, осевшим на стенках за годы работы. Тем немногим, что застряло, пока сквозь живое тело моей матери гнали реку чужой Искры, год за годом, колоссальными объёмами, не задерживая ни капли, всё дальше, по адресу, к установке.

Мать не лечили. Над ней не колдовали столичные магистры, не бились над её хворью. Её подключили. Десять лет она работала живым руслом, живым реактором, сквозь который качали силу, выпотрошенную из других людей, перегоняли через её редчайшую кровь и отправляли дальше. Хворь, астральная спячка, конвертер, всё это были разные имена одной простой и страшной вещи. Мою мать десять лет использовали как трубу.

Я стоял у доски с маркером в руке, и лицо у меня, должно быть, окаменело, потому что разговор за спиной осёкся сам собой.

— Илья? — осторожно окликнул Семён. — Ты чего? На тебе лица нет.

— Что с объектом Б? — подал голос Тарасов, ещё не понимая. — Сложилось? Что за тело-то такое, которое силу проводит?

Назвать им это тело я не мог. Не здесь, не сейчас. Я осторожно положил маркер на полку под доской и выпрямился.

— Достаточно, — сказал я сдавленным голосом. — Спасибо. Хорошая работа. Дальше я сам.

И вышел из ординаторской, не оборачиваясь, спиной чувствуя их растерянные взгляды. Мне срочно надо было побыть одному, пока то, что во мне сейчас поднималось, не разорвало меня при людях.

Я свернул в заброшенное крыло, в пустой бокс, который ещё не успели расконсервировать после ремонта, прислонился спиной к холодному кафелю и закрыл глаза. Здесь меня никто не видел. Здесь можно было дать этому подняться.

Эфес переписывался во мне набело, кадр за кадром, и каждый кадр теперь читался наоборот.

Бункер под библиотекой Цельса. Холодный операционный стол. Спокойный Радулов в зелёной хирургической форме, без злорадства. Его исповедь над беспамятным телом матери, та, в которую я почти поверил, потому что хотел поверить. «Я стал чудовищем ради неё. Всё это, сеть, установка, выпотрошенные города, всё ради того, чтобы её спасти». Я слушал это и видел перед собой отчаявшегося человека, мужа, который зашёл слишком далеко из любви.

Спектакль. Каждое слово, выверенное менталистом, который читает людей. Он скормил мне ровно ту историю, в которую сын обязан был вцепиться, чтобы не сойти с ума. Великую трагическую любовь. А правда была проще.

Радулов не спасал Анну в том бункере. Он её обслуживал. Десять лет она работала на него живым руслом, через которое он гнал краденую Искру, и кристалл, эта накипь в стволе, понемногу забивал трубу и мешал потоку. Реактор начал барахлить. И хозяин решил подремонтировать узел, прочистить русло, чтобы оно служило дальше. Операция в бункере была профилактикой. Техническим обслуживанием. А я, дурак, чуть не принял ремонт станка за акт милосердия.

Это была первая правда, и она была мерзкой. Вторая ударила под дых.