— Идём. — Лена взяла его под локоть и повела по коридору. Подвела к автомату с напитками, опустила монету, нажала кнопку. Внизу с грохотом упала жестянка. Лена нагнулась, достала, открыла и сунула Семёну в руку. — На. Пей.

— Что это?

— Сладкая газировка. Глюкоза. Сахар поможет снять стресс, у тебя сейчас адреналин до потолка. Пей, не спорь.

— Какой стресс! — огрызнулся Семён, но банку взял. — Я в порядке. Я зол, это другое.

— Это одно и то же, Сёма. Выброс катехоламинов, тахикардия, тремор, сухость во рту. Ты сейчас по всем признакам, пациент в остром стрессовом ответе. И я тебя лечу тем, что есть под рукой. — Она впервые за весь день слабо улыбнулась. — Глюкозой из автомата.

Семён сделал глоток. Сладкое, газированное, оно и вправду чуть осадило колотящееся сердце, или ему так показалось. Он привалился затылком к стене и закрыл глаза.

Лена посмотрела на него, и Семён, приоткрыв веки, увидел в её глазах то, чего совсем не ожидал. Не тревогу за него, не укор за вспыльчивость. В них стояло откровенное, нескрываемое восхищение.

— Сёма, — сказала она тихо. — Меня саму всю трясёт, посмотри. — Она протянула ладонь, и пальцы её заметно подрагивали. — Ты хоть понимаешь, что ты только что сделал? Ты прямым текстом, послал Магистра Канцелярии Его Императорского Величества. Одного из самых страшных людей Империи. Сказал ему засунуть предложение в карман. Я думала, у меня сердце остановится.

Семён моргнул. До него медленно, толчками, начало доходить, что именно он только что натворил. Не поспорил, не возразил, послал. Магистра. При всех.

— А если он теперь… — Семён осёкся, и холодок пробежал по спине, уже трезвый. — Лен, он же может нам это припомнить. Он такой человек, что припомнит. Я под тебя тоже подставился, ты ведь вышла со мной, он и это запишет.

— Пусть пишет. — Лена пожала плечами, и в этом жесте было больше спокойствия, чем Семён от себя ждал бы в её положении. — Я вышла, потому что захотела выйти. Сидеть там и слушать, как продают Илью Григорьевича, я бы всё равно не смогла, рано или поздно встала бы сама. Ты просто успел первым. — Она помолчала и добавила тише. — И знаешь, я рада, что первым. Я бы так не сумела. Я бы начала спорить, доказывать, искать слова. А ты просто встал и сказал, как есть. Иногда это единственно правильно.

Напряжение отпустило, оставив после себя странную лёгкую пустоту и глупое, почти мальчишеское веселье. Он посмотрел на банку в руке, потом на Лену, и неожиданно для себя улыбнулся.

— А ведь правда послал, — сказал он. И сделал большой, жадный глоток газировки. Сладкое ударило в нёбо, пузырьки защипали горло, и Семён вдруг нервно, освобожденно расхохотался, как смеются после того, как опасность миновала, а ты остался цел и даже, кажется, не посрамил себя.

К автомату неспешно, вразвалку подошёл Коровин.

Он был совершенно невозмутим. Выудил из кармана мелочь, опустил в прорезь, и автомат с лязгом выдал ему плитку шоколада. Коровин подобрал её, осмотрел, удовлетворенно крякнул.

— Ну вы двое и отожгли там, конечно, — сказал он, неторопливо разворачивая обертку. — Давно я такого концерта не видел. Пончик-то наш как вырос, а?

Семён вспыхнул заново.

— Уж лучше отжечь, — отрезал он, — чем сидеть там, как некоторые, с каменным лицом и молча слушать, как чужой человек вместе с Грачом плетёт заговор против Разумовского! Вы вообще на чьей стороне, Захар Петрович?

Коровин откусил угол шоколадки, не торопясь прожевал, и в усах его пряталась усмешка.

— Остынь, парень, — сказал он добродушно. — Допивай свою шипучку и остынь. Никто там не плетёт заговоров против твоего Разумовского. Вот совсем никто.

Семён и Лена переглянулись, сбитые с толку.

— Как это — никто? — Семён аж задохнулся. — Захар Петрович, мы там оба сидели! Своими ушами слышали! Магистр прямым текстом предлагал нас купить, а Грач сказал, что мы идём не туда!

— Не темните, Захар Петрович, — поддержала Лена, нахмурившись. — Что вы такое знаете, чего не знаем мы?

Коровин дожевал, аккуратно свернул обёртку, сунул в карман. Загадочно усмехнулся и кивнул в дальний конец коридора, где сворачивал боковой проход к ординаторской.

Семён переглянулся с Леной. У неё на лице было то же, что он чувствовал сам, полная растерянность. Мгновение назад мир был ясным и злым, вот предатель Грач, вот паук Серебряный, вот они двое, единственные верные. А теперь старый фельдшер стоял перед ними, жевал шоколадку и спокойно разваливал эту ясность одной фразой.

— Захар Петрович, — Семён попытался зайти ещё раз, медленнее. — Объясните по-человечески. Если никто не плетёт заговор, то что это было? Грач сел рядом с магистром. Грач сказал «не туда». Я что, оглох?

— Не оглох. — Коровин уже двинулся по коридору, и говорил, не оборачиваясь, через плечо. — Всё ты правильно слышал, парень. Слышал, да не понял. А это, знаешь, разные вещи. Можно всю клинику наизусть выслушать и диагноз прозевать, тебя ли учить.

Лена нагнала фельдшера, Семён за ней, на ходу комкая в кулаке пустую банку. В груди у него ярость мешалась теперь с чем-то ещё, с тем неуютным предчувствием, что он, кажется, и вправду чего-то не разглядел, что картинка, была сложена не им и не для него.

— И куда мы идём? — спросил он в широкую спину Коровина.

— Увидишь. Тут недалеко.

Семён переглянулся с Леной ещё раз и двинулся следом. Злость в нём не прошла, но к ней примешалось теперь жгучее, почти болезненное любопытство, то самое, что гнало его за каждым непонятным симптомом, пока не доберёшься до сути. Коровин что-то знал. Что-то, переворачивавшее всю сегодняшнюю историю с ног на голову, и старый хитрец нёс это знание в себе с тем же каменным лицом, с каким сидел весь сбор. Семён готов был поклясться, что и это каменное спокойствие за столом было не безразличием. Чем тогда?

Коровин свернул в боковой проход и, не оглядываясь, зашагал к неприметной двери в самом конце.

Взгляд был мутным, плавающим, зрачки гуляли несфокусированно, не цепляясь ни за что. Они проехали по потолку, по стойке с аппаратами, по лицу Ники и остановились на мне. На мгновение, на одно только мгновение, в этих глазах мелькнуло что-то осмысленное, что-то, что увидело меня и узнало во мне человека, и я перестал дышать.

Не знаю, что она увидела в этот миг. Сына, которого помнило её тело? Чужого мужчину, склонившегося над ней? Или просто первое лицо после долгого сна? Я никогда этого не узнаю и никогда не спрошу.

Но это мгновение, чем бы оно не было, стоило всего, что я поставил на кон за последний час. Гепарина, тридцати миллиметров давления и собственной дрогнувшей над её шеей руки.

Она была жива. И была в сознании.

Осмысленность утекла из её глаз и вместо неё наползло что-то другое, пустое и стеклянное. Зрачки снова поплыли. Анна под маской захрипела, замычала без слов. Её руки, только что безвольные, задвигались опять, но иначе, не в судороге, а в слепом, паническом порыве. Она потянулась к лицу, цепляя кислородную маску, рванула катетер на шее, забилась, выгибаясь от любого прикосновения.

Постгипоксический делирий. Мозг, переживший кислородное голодание и вынырнувший в хаос боли, света и чужих рук, не понимал, где он и кто вокруг, и отвечал на мир единственным доступным способом.

Ужасом.

Я знал этот синдром, видел его у каждого второго, кого вытаскивали с долгой гипоксии, кора, обескровленная и оглушенная, она теряет на время высшие функции и обнажает то, что под ними, древний животный мозг, для которого всякий, кто склонился над тобой, есть хищник, а всякая трубка в теле, это рана.

Это пройдёт. Через часы или сутки, когда нейроны отдышатся, она вернётся. Но прямо сейчас передо мной билось существо, не узнающее ни сына, ни лекаря, ни собственного имени, и помочь ему можно было одним, выключить этот ужас и дать мозгу досыпать в тишине.

— Анна, — Шаповалов подался к ней через кровать, перехватил её запястье, не давая выдрать катетер, и громко заговорил, с надломом в голосе, какого я у него никогда не слышал. — Анна! Слышишь меня? Успокойся, ты в больнице, ты в безопасности! Это я, это Игорь!