Дезертира, а вернее агента немецкого резидента Эрлиха фона Вирхова увели. Теперь понятно чьих рук дело и внезапная передача открытым текстом, а вернее провокация, и заложенная взрывчатка. Пусть теперь им и его подружкой Шторм Грибник занимается.

Информация о сообщниках пришла уже под утро, когда на востоке только начинала сереть полоса горизонта. Егоров доложил, что его группа захватила двух человек в лесном массиве, в пятнадцати километрах от станции «Рубин».

— Не немцы, конечно, и не румыны, — сказал начразведки, раскрывая полевую сумку. — Наши. Один — бывший связист из той же части, что обслуживает «Рубин», уволен в запас год назад по состоянию здоровья. Второй — его родственник, без определенных занятий, ранее судим за кражи. При них была переносная рация иностранного производства. И вот это.

Он положил на стол блокнот в кожаной обложке. Похожий на шифровальный, но внутри оказались не шифры, а список имен, должностей и проставленные суммы в рублях. Я пробежался глазами. Командиры взводов, начальник штаба полка, делегат связи из управления тыла округа. Суммы от пятисот до трех тысяч рублей. Немалые по этим временам деньги.

— Взяли с поличным? — спросил я.

— С поличным. Они как раз пытались передать по рации новые координаты. Как выяснилось, для минирования моста. Бывший связист Петренко отрицает свою связь с иностранными разведками. Заказчик вышел на него через шурина, который связан с киевскими барыгами. Платили за конкретную информацию. За схемы связи, пароли, графики перемещения штабов. А задача на срыв учений была уже отдельным, особо оплачиваемым заказом. Петренко утверждает, что не знает, кто конечный заказчик. Деньги передавали через третьи руки.

Все эти показания и список сами по себе ничего не значили. Это могла быть попытка дискредитировать военнослужащих РККА, с целью погрузить округ в атмосферу подозрительности и доносов.

Кому это выгодно? Вариантов было несколько. Конкурентам внутри армейской верхушки, связанных с Куликом. Националистическому подполью, намеревающемуся дискредитировать советскую власть в приграничье.

Или дельцам теневого рынка, чей бизнес был завязан на контрабанде, незаконном обороте наркотиков, оружия, ну и сведений для тех же разведок. Усиление пограничного контроля и увеличение присутствия войск в регионе нарушило тщательно выстроенные деловые связи.

Впрочем, последнее маловероятно. Зачем барыгам ввязываться в шпионаж, а тем более в диверсионную деятельность, рискуя попасть под статьи куда более суровые, нежели положенные за спекуляцию, торговлю краденным и прочую подпольную коммерцию.

— Передайте их особистам, — приказал я Егорову. — И желательно, не армейским. Здесь дела посерьезнее.

Итак, угроза локализована. Рация изъята, каналы передачи информации перекрыты, все упомянутые в списке командиры будут под разными предлогами отозваны с учений для «проверки» или взяты под незаметный контроль.

Главное, что сами учения не прерывались ни на минуту. Для большинства участников инцидент остался незамеченным. Что глубоко верно. Армия должна готовиться к военным действиям, а не ловить агентов и пособников врага.

Я вышел из палатки КП на утренний воздух. Внизу, в долине, гремела атака. Это шли в наступление танки Фотченкова. «Синие» отбивались от них артиллерийским огнем. Все шло по заранее намеченному плану.

Вот только не покидало меня горькое ощущение. Пробоина нашлась не в броне противника, а в нашей собственной. Армия, при всех своих жестких, прописанных в Уставах, законах, лишь часть общества.

И если в обществе есть какая-то гниль, она может заразить и армию. Я такое уже видел. В 90-е армейские интенданты, а то и просто военнослужащие в звании от старшины и выше растаскивали войсковое имущество, продавая его кому придется.

Ватутин доложил об успешном форсировании водной преграды передовыми частями «красных». Выслушав его, я сказал:

— Николай Федорович, по окончании учений подготовьте приказ о всеобщей негласной проверке личного состава, всех узлов связи и штабных служб округа на предмет выявления нежелательных связей с гражданскими лицами и фактов хищения имущества или использования его не по назначению. А также — об ужесточении процедур допуска к секретным документам и средствам связи.

— Вас понял, товарищ командующий, — откликнулся он, и в его глазах я увидел понимание всей серьезности произошедшего.

Москва, Кремль

Свет в кабинете был приглушенным, только настольная лампа отбрасывала желтый круг света на разложенные на столешнице бумаги. Товарищ Сталин медленно прохаживался по ковровой дорожке, изредка посасывая потухшую трубку.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом паркета под дорожкой и ровным перестуком маятника напольных часов. Мыслями вождь был далеко, там где проходили сейчас учения Киевского Особого военного округа. И командовал этими учениями комкор Жуков.

Пока — комкор. Скоро он получит другое звание. В итогах работы аттестационной комиссии товарищ Сталин не сомневался. Его тревожило другое. Непредсказуемость и нестандартность поведения командующего КОВО.

На столе вождя лежали три доклада. Первый был от Берии и содержал лишь сухие факты. Наркомвнудел докладывал о нейтрализации попытки похищения семьи Жукова, о вскрытии агентурной сети, о задержании тех, кто входил в нее.

Автором второго доклада был Тимошенко. Нарком обороны сообщал о настойчивых, даже дерзких требованиях командующего Киевского Особого по модернизации техники, изменению программ подготовки, выделению дополнительных ресурсов.

Третий документ принадлежал перу Кулика. Замнаркома обороны жаловался на «самодеятельность», «прожектерство» и «ненужное усложнение боевой подготовки», которыми, по его мнению, грешил Жуков.

Сталин остановился у окна, глядя на рубиновые звезды, которые украшали башни Кремля. Каждый из докладов был словно мазок на портрете. Однако цельного изображения не получалось. Он словно расплывался на два образа.

Первый рисовал эффективного, жесткого управленца. Человека, который действует не по шаблону. Видит недостатки в организации и управлении войсками и пытается их исправить, не дожидаясь указаний сверху.

Вот и сейчас он укрепляет границу не только с помощью фортификации, но и с применением новой тактики. Чистит тылы, причем делает это руками людей самого Берии, что говорило о политическом чутье.

Этот Жуков был ценен. Весьма ценен. В преддверии большой войны такие командиры были на вес золота. Они не ждали приказов, они действовали с опережением, словно предвидя, как будут развиваться события на фронте.

Второй образ вырисовывался чрезвычайно опасным. Слишком самостоятельный. Слишком уверенный в своей правоте. Создает вокруг себя не просто команду, а нечто вроде личной «гвардии», продвигая своих людей.

Ломает устоявшиеся порядки снабжения и подготовки. Его требования бьют по интересам целых групп в наркоматах и Генштабе. Он наживает врагов среди таких, как Кулик, а значит, и среди их покровителей в ЦК.

Этот Жуков стал источником напряжения в системе управления государством, которую он, Сталин, создавал с двадцатых годов. А система должна была работать ровно, без перекосов. Не бросил ли герой Халхин-Гола, прорвавший линию Маннергейма вызов лично ему, вождю?

Трубка давно остыла. Сталин положил ее в пепельницу, опустился в кресло. Мысленно взвешивая все достоинства и недостатки комкора. Могла ли эта самостоятельность перерасти в бесконтрольность?.. А в бонапартизм?..

Нет. Пока — нет. Жуков был плотью от плоти созданного им, Генеральным секретарем ЦК ВКП (б) государства. Он не лез в политические игрища, он рвался воевать и побеждать. Его амбиции лежали в сугубо военной плоскости. Это было понятно и… приемлемо.

Более того, его активность была полезным противовесом. Она вскрывала недостатки, которые другие предпочитали замалчивать. К примеру, в отставании СССР в области военной промышленности.