Тарасов запрокинул девочке голову, ввёл клинок ларингоскопа в правый угол рта и отжал язык влево. Семён стоял рядом и видел, как реаниматолог приподнял рукоятку, открывая надгортанник, как блеснул в свете лампы влажный вход в гортань.

— Трубу, — бросил Тарасов, не отрывая взгляда.

Коровин вложил трубку ему в правую руку прямой, выверенной подачей. Тарасов провёл её вдоль клинка, мимо голосовых связок, вниз, в трахею, движением, в котором не нашлось места ни лишнему миллиметру, ни секунде промедления. Вынул клинок. Коровин раздул манжету, подсоединил мешок Амбу и сжал его.

Грудная клетка девочки приподнялась. Ровно, симметрично, под давлением чистого кислорода, шедшего теперь прямо в лёгкие, минуя залитую пеной глотку.

— Дыхание есть, — сказал Тарасов, прижав фонендоскоп к боку девочки. — С обеих сторон. Стоим в трахее.

Розовая пена на губах перестала прибывать. Коровин ритмично сжимал мешок, и с каждым сжатием в синюю кожу Кати возвращался намёк на живой цвет, бледный, медленный, но возвращался.

Семён выдохнул. Только теперь он понял, что не дышал последние полминуты.

Ордынская покачнулась.

Семён повернулся к ней. Лена стояла с закрытыми глазами, ладони по-прежнему висели над грудью девочки, но из правой ноздри у неё текла кровь, тонкой струйкой по губе, по подбородку, и капала на воротник халата. Лицо стало серым.

— Лена, — сказал Семён.

— Держу, — ответила она, не открывая глаз. Голос был ровным, и Семён слышал, чего ей стоила эта ровность. — Не отвлекай. Отпущу — снова потечёт.

Он обернулся к двери.

В дверном проёме стоял Грач.

Денис Грач вжался спиной в дверной косяк. Руки висели вдоль тела, и кисти у него подрагивали мелко, как у человека на морозе. Лицо побелело до цвета извёстки, и Семён видел, как ходит у него кадык, раз, другой. Глаза смотрели на кровать, на трубку во рту девочки, на кровь под носом Ордынской, и в этих глазах стояло то, чего Семён за всё время знакомства у Грача не видел ни разу. Страх. Это было странно для него.

Он шагнул к двери и перехватил Грача за локоть. Локоть был твёрдым, сведённым, и под пальцами Семён ощутил, как дрожит у диагноста рука. Он потянул его в палату, к кровати, силой, не давая упереться.

— Смотри на неё, Денис, — сказал Семён.

Голос вышел жёстче, чем Семён от себя ожидал, ниже и ровнее, с той командной паузой между словами, которую он сотни раз слышал от Разумовского и которую никогда не умел повторить. Сейчас она пришла сама.

Грач моргнул. Взгляд дёрнулся от двери к кровати, к трубке, к мешку Амбу в руках Коровина, к Ордынской с окровавленным лицом. Семён увидел, как Грач сглотнул, как грудь его поднялась на глубоком вдохе.

— Тромбоцитопения, — проговорил Грач хрипло. — Анемия. Эндотелий. Утечка системная.

— Сейчас неважно, как это называется, — сказал Семён. — До твоего диагноза она не доживёт, если мы её не удержим. Включайся.

Грач кивнул. Один раз, коротко.

Аппарат ИВЛ принял девочку на себя через десять минут. Тарасов подключил контур, выставил параметры, и грудная клетка Кати стала подниматься и опускаться в заданном ритме, ровно, без клокотания. Монитор над кроватью показывал, как сатурация ползёт вверх: восемьдесят два, восемьдесят семь, девяносто один. Цифры горели зелёным.

Тарасов стянул перчатки, тыльной стороной запястья утёр пот со лба и привалился плечом к стене. Лицо у него блестело, и на халате под мышками проступили тёмные круги.

— Удержали, — сказал он. — Пока удержали. Но если мы не поймём, что её жрёт, через сутки повторится. И в следующий раз я её не вытащу.

Семён это понимал. Интубация и кислород вернули девочке дыхание, ИВЛ выиграл им время, биокинез Ордынской держал капилляры. Работало это против следствия. Причина оставалась там же, где была час назад, и пока у неё имелось только одно имя, список из двенадцати отвергнутых диагнозов на доске в ординаторской.

— Зиновьева, — сказал Семён. — Тотальный осмотр. Снимаем всё. Сорочку, бельё, носки. Каждый сантиметр кожи под лампой.

— Уверен? — тихо спросила Александра.

— Да, — твердо ответил Семен. С каждым днем он все больше был уверен. В себе. И в диагнозах которые ставил.

Существо на троне поднялось во весь рост, и Фырк задрал голову.

Орёл. Огромный, размером с колокольню, сотканный из звёздного света. Тело его состояло из множества крошечных огней, мерцавших и перетекавших друг в друга, и сквозь эти огни Фырк различал тёмную базальтовую спинку трона.

Орёл держал крылья сложенными, и каждое перо складывалось из созвездий, тлеющих собственным холодным светом. Вместо глаз у него горели две белые звезды без зрачков, и когда орёл посмотрел вниз, на арену, Фырк ощутил этот взгляд кожей, сквозь мех, как ощущают жар от приоткрытой печи.

Он наклонил голову. Из воздуха перед ним соткался свиток, длинный, полупрозрачный, испещрённый строками света. Орёл подцепил его когтем, развернул и откашлялся.

Звук получился такой, словно где-то глубоко под лунной корой сдвинулись и потёрлись одна о другую две тектонические плиты. Фырк прижал уши к затылку.

— Дело номер восемьдесят четыре, литера «А», с пометкой «бис», — произнёс орёл, и голос его оказался скучным, ровным, тягучим, голосом существа, зачитавшего за вечность тысячи таких дел. — Обвиняемый: дух-хранитель четвёртого ранга. Вид…

Орёл прищурил одну звезду, разбирая строку на свитке.

— … бурундук, — закончил он. — Обвиняется в систематическом нарушении Параграфа четырнадцать, пункт «Б», Устава Равновесия. Формулировка: несанкционированное вмешательство в физиологию смертных.

Орёл опустил свиток и упёр в Фырка обе звезды.

— Что скажете в своё оправдание, подсудимый?

Фырк ждал другого.

Он слышал от старших духов рассказы о Совете. О том, как древние испепеляют отступников прямо на арене, как разрывают привязки и развеивают провинившихся по орбитам газовых гигантов. И шёл сюда, готовясь к грому, молниям и немедленной расправе, к пафосу и приговору, занесённому над головой ещё до первого слова. Вместо этого ему зачитали номер дела с литерой «бис» и пунктом «Б».

Фырк почувствовал, как у него отпускает где-то в районе третьего позвонка. Бюрократия. Скучная, протокольная бюрократия с номерами, литерами и пунктами. Он провёл рядом с двуногим долго, и насмотрелся на консилиумы, лекарские комиссии, разборы и аттестации. Кобрук с её холодными глазами и папками. Заседания, на которых Илью песочили за несанкционированные операции. Протоколы, регламенты, выговоры. Знакомая стихия.

«Так-так, — сказал он себе. — Это я переживу. Костром тут и не пахнет, обычное совещание, а на совещаниях, пушистый, побеждает тот, кто говорит уверенно и непонятно».

Фырк расправил усы. Подобрал хвост, выпрямился на задних лапках и завёл передние за спину, заложив одну поверх другой, точь-в-точь как двуногий, когда тот расхаживал по палате на утреннем обходе и собирался вынести вердикт ординаторам. Поза придавала уверенности. Фырк перенял её давно и пускал в ход в особых случаях.

— Уважаемый Совет, — начал он, и собственный голос показался ему солидным. — Позвольте заметить.

Он выдержал паузу, как делал двуногий.

— Коррекция синусовой брадикардии и купирование анафилактического шока путём точечного астрального воздействия на блуждающий нерв не являются прямым вмешательством в судьбу смертного. Это компенсаторная терапия острой гипоксии. Мой Лукумон проводил дифференциальную диагностику, я же ограничивался сбором анамнеза на клеточном уровне. Параграф четырнадцать, пункт «Б», к подобным манипуляциям неприменим.

В амфитеатре повисла тишина.

Фырк скосил глаза влево, вправо, не поворачивая головы, и оценил эффект. Эффект превзошёл ожидания.

Медведь на ближайшем ярусе, тот который с рунами по шкуре, медленно повернул тяжёлую голову к соседке-змее. Змея приподняла голову с колец и выпустила раздвоенный язык, словно надеялась попробовать смысл сказанного на вкус. Ястреб ярусом выше переступил с лапы на лапу. Сова моргнула, сначала одним глазом, потом другим.