Он посмотрел на Ррыка. Посмотрел на Ворона. Посмотрел на Шипу.

Вздохнул.

«Ну, если эти трое здесь, — подумал он, — может, и не распылят».

Фырк прищурился и различил в полумраке очертания трона, вырезанного из цельного куска лунного базальта, и существо, сидевшее на нём, начало подниматься.

Суд начинался.

Юсуф сел на край стула, на самый краешек, и левой рукой снял феску с головы. Положил её на колено, снова надел и снял. Пальцы мяли красный фетр, и по привычности этого движения я понял, что феска служила ему тем предметом, в котором руки прячут нервное напряжение, когда лицо обязано оставаться спокойным.

— Три недели назад, — начал Юсуф, и акцент его стал гуще, гласные поплыли, удлиняясь на ударных слогах. — Сначала ничего серьёзного. Люди жаловались на головную боль, мигрень и тошнота. Лавочники закрывались раньше. Рыбаки перестали выходить в море до рассвета, спали дольше обычного. Полиция говорила, что это жара, плохая вода из акведука, старые трубы. Обычное дело для лета в Эфесе.

Он замолчал и посмотрел на свои руки, на феску, зажатую между пальцами. Ника рядом со мной отняла стакан от лба и слушала.

— Через неделю стало хуже. Люди забывали дорогу домой. Мой сосед, торговец шёлком, стоял на углу своей улицы и не мог вспомнить, в каком доме живёт. Двадцать лет он торговал на этом углу, он ходил по одному маршруту, и вдруг остановился и стоял, пока жена не вышла и не забрала его.

— Все возрасты? — спросил я.

— Все. Старики, молодые, дети. Дети позже, дней через десять примерно. Они держались дольше. Мой сосед говорил, что его младшая дочь, ей восемь лет, просыпалась по ночам и плакала, потому что не могла вспомнить имя своей куклы. Кукла стояла на полке, девочка смотрела на неё и плакала.

Юсуф надел феску обратно, поправил, и руки его опустились на колени. На тыльной стороне правой ладони я заметил мелкую сыпь. Стрессовая крапивница. Хронический стресс выдаёт себя через кожу раньше, чем через слова.

— Врачи приезжали? — спросил я.

— Из Измира приезжала бригада санитарной инспекции. Проверили воду, взяли пробы, ничего не нашли. Списали на массовую истерию. А потом тут же уехали.

— А вы?

Связной посмотрел на меня. Тёмные глаза перестали бегать и зафиксировались, и я увидел в них злость. Тихую злость человека, наблюдавшего, как его город умирает, и не имевшего инструментов, чтобы этому помешать.

— Я стал следить, — сказал он. — Я заметил закономерность. Люди с южной части города были хуже. Ближе к руинам. Те, кто жил на побережье, у порта, держались дольше. Но и они слабели.

— Эпицентр, — сказал я.

Феска качнулась от короткого кивка.

— Руины. Старый нижний ярус, подвалы под библиотекой Цельса. Раньше туда лазили мальчишки, искали монеты и черепки. Три недели назад мальчишки перестали лазить. А кто заходил в ту часть руин…

Он замолчал.

— Они выходили пустыми, — договорил Юсуф. Голос у него сел до хриплого полушёпота. — Будто кто-то стёр их и оставил только оболочку. Они не помнили, кто они. Не помнили своих имён, своих жён, детей. Молодой парень, охранник музея, зашёл в подвалы проверить, не обрушилась ли стена после дождя. Через полчаса его нашли у входа. Он сидел на камне и смотрел перед собой. Глаза открыты, пульс есть. Но он больше не узнавал никого. Даже себя. Его мать стояла перед ним и плакала, а он смотрел сквозь неё, и мышцы на лице подёргивались, вот здесь и здесь.

Юсуф показал на свои скулы и уголки губ, и я узнал жест. Он описывал фасцикуляции, те самые лицевые подёргивания, которые я видел у людей в городе из окна микроавтобуса. Экстрапирамидный синдром. Поражение базальных ганглиев, подкорковых структур, дофаминовых путей.

Только у этих людей не было таблеток в анамнезе. Никто не давал им галоперидол.

Им давали что-то другое. Что-то, воздействовавшее не через кровь.

— Юсуф, — сказал я, — наши люди, агенты магистра Серебряного, заходили в подвалы?

Юсуф покачал головой.

— Было двое. Капитан Балков запретил, но они не послушали. Первый вернулся через сутки. Он мог говорить, но путал слова, называл предметы чужими именами. Второй не вернулся.

В комнате стало тихо.

На моём плече шевельнулась Айла. Уши развернулись в мою сторону, и голос прозвучал в голове:

— Он выкачивает из них Искру. Из людей, Лукумон. Не из духов. Из людей.

Я сдержался. Её догадка была верна. Юсуф сидел передо мной и ждал реакции, Ника смотрела на меня, и ни один из них не слышал того, что сказала белка.

Из людей. Радулов перешагнул черту, о существовании которой я даже не подозревал. Демидов извлекал Искру из духов, и Совет Старейшин счёл это достаточным основанием для войны. Радулов, судя по всему, решил, что духов недостаточно, и переключился на людей, и целый город стал для него полигоном.

Пазл складывался. Мигрени и апатия на ранних стадиях, это продромальный период, пока установка набирает мощность. Потеря памяти на средних стадиях, это уже деструкция гиппокампа и лобных долей. Полное стирание личности на конечной стадии, это тотальный нейрокогнитивный коллапс. Фасцикуляции и акинезия на всех стадиях, потому что подкорковые структуры страдают первыми, они ближе к источнику Искры, чем кора.

Для меня это выглядело как крупномасштабная ментальная установка, работавшая по принципу нейротоксина замедленного действия, только вместо химического агента воздействие шло через астральный канал. И эпицентр находился в подвалах под руинами библиотеки Цельса.

Там сидел Радулов. Или то, что он построил.

— Спасибо, Юсуф, — сказал я. — Отдыхайте.

Юсуф встал, поклонился, надел феску и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась, шаги простучали по лестнице вниз.

Я подождал, пока стихнет. Повернулся к Нике.

— Подвалы, — сказал я. — Нижний ярус руин. Он там.

Ника посмотрела на меня. Она не спрашивала «кто» и не спрашивала «откуда ты знаешь». Она знала достаточно.

Я встал и вышел на лестничную площадку. Соседняя дверь, в двух шагах от нашей, была приоткрыта, и из щели тянуло табачным дымом. Менталисты заняли квартиру напротив.

Балков стоял у окна, сложив руки за спиной. Второй менталист, молодой парень, сидел на подоконнике и чистил ногти перочинным ножом. Оба повернулись.

— Капитан, — сказал я, — мне нужна ваша группа. Готовьте людей. Мы идём в подвалы под библиотекой Цельса.

Капитан не пошевелился. Светлые глаза смотрели на меня ровно, без выражения, и бесцветность этих глаз была профессиональной, за ней не угадывалось ничего, кроме выполняемого приказа.

— Никак нет, мастер-целитель, — произнёс он.

— Юсуф назвал эпицентр. Подвалы под руинами. Оттуда идёт воздействие. Там установка, и, возможно, там Радулов.

— Я слышал ваш разговор с Юсуфом. Здесь стены тонкие. Мой ответ прежний.

— Капитан. В этом городе живут тысячи людей. Я видел их из окна. Они теряют когнитивные функции с каждым днём. Через неделю-две начнутся летальные исходы, потому что нейродегенерация на таких скоростях заканчивается отказом вегетативной нервной системы. Они перестанут дышать, капитан. Во сне. Тихо и незаметно. Вы этого хотите?

Балков выслушал. Ни один мускул на его лице не сдвинулся. Молодой менталист на подоконнике перестал чистить ногти и убрал нож.

— Магистр Серебряный дал мне ясный приказ, — сказал Балков, и голос его остался на той же ноте, ровной, командной. — Обеспечить вашу безопасность. Контакт с объектом не инициировать. Мы ждём, пока объект сам выйдет на вас. Это ловушка, мастер-целитель. А вы приманка. Ваша задача, быть видимым и доступным. Моя задача, не дать вам погибнуть, пока объект решится подойти. Никаких штурмов, подвалов, никаких экспедиций в руины.

— Люди умирают.

— Люди умирают каждый день, — ответил Балков, и в этих словах не было цинизма, была констатация, и от этой констатации мне стало хуже, чем от любого цинизма. — Мой приказ не касается населения Эфеса. Мой приказ касается вас.