— Повторительная станция «Рубин», в семи километрах. Она ретранслирует сигналы для удаленных пунктов.

— Подполковник Егоров, немедленно направьте группу туда. И проверьте всех, кто имел доступ к аппаратуре сегодня утром. И найдите эту самую рацию, с которой шла передача. Ее не могли увезти далеко.

Ситуация прояснялась, но не становилась проще. Кто-то внутри системы управления, имея доступ к кодам, попытался спровоцировать огонь по нашему тылу. С целью либо сорвать учения, либо уничтожить членов комиссии.

И этот кто-то явно знал о маршруте ее перемещения. Значит, информация утекла из нашего штаба. А ведь звоночек о том, что у нас завелась крыса, уже далеко не первый. Вот только мы ее до сих пор не поймали.

Я отдал еще один приказ Егорову:

— Немедленно усилить контрразведывательные мероприятия в районе всех штабов и узлов связи, задействованных в учениях. Проверять всех, даже тех, кто прежде не вызывал подозрений. Особое внимание к связистам и шифровальщикам. И выясните, кто из высшего комначсостава знал точный маршрут группы из Москвы.

Киев, конспиративная квартира группы Грибника

Допрос велся на конспиративной квартире, где теперь содержалась Мирра Шторм. Условия стали жестче. В ее распоряжении была лишь одна комната, где стояли стол, два стула, кровать, тумбочка и печка-буржуйка. Отныне в сортир и ванную ее сопровождала охранница.

— Мирра Исааковна, вы говорите, что встретили Эрлиха в киевской библиотеке в сентябре тридцать девятого, — начал Грибник. — Но в сентябре тридцать девятого Познань, где вы, по данным нашей проверки, находились на самом деле, уже была занята немецкими войсками. Сообщение между оккупированной Польшей и Киевом, сами понимаете, бы несколько затруднено. Как же вы оказались здесь?

Мимоза молчала, глядя в стол. Правда, Грибник заметил, как дрогнула ее нижняя губа. Он положил перед ней фотокопию документа — справку из познанского магистрата, добытую через агентурные каналы НКВД в Польше. В ней значилось, что Мирра Шторм, уроженка Бродов, была зарегистрирована для участия в принудительных работах на швейной фабрике в октябре 1939-го.

— Эта фабрика, — сказал Грибник, указывая пальцем на название, — принадлежит фирме семьи Фликов, совладельцем которой числится некто Эрлих фон Вирхов. Будете утверждать, что это случайность?

Она продолжала молчать, но дыхание ее участилось.

— Вы не работали на фабрике ни дня, — продолжил допрашивающий, перекладывая другой листок. — Вместо этого вас поселили в частном пансионе. А через месяц вы получили новые документы и выехали в Берлин. Под чьим покровительством? Ответ напрашивается сам по себе.

Шторм угрюмо молчала, царапая коротко остриженным ногтем столешницу.

— Я понимаю ваши опасения, Мирра Исааковна, — снова заговорил Грибник. — Гестапо, тюрьма… Когда тебя вытаскивает оттуда человек обладающий влиянием, чувствуешь себя ему обязанной по гроб жизни. Ведь он спас вам жизнь. Или сделал вид, что спас. И сейчас вы здесь. В Киеве. Не в Берлине. Значит, ваши обязательства перед Эрлихом фон Вирховым не окончены. Он продолжает вами пользоваться. И теперь, когда он разоблачен, Вирхов бросил вас. Как отработанный материал… Зачем же вам в молчанку играть? У нас здесь не гестапо. Мы даем человеку шанс, но только тому, кто с нами абсолютно честен. От начала до конца.

Он видел, как в ее глазах боролись страх перед прошлым и страх перед будущим. Она была загнана в угол, и допрашивающий методично отрезал все пути к отступлению, оставляя лишь один — вперед, через полное признание.

— Хорошо, — выдохнула она наконец. — Я и в самом деле угодила в тюрьму по подозрению в участии в польском подполье. Долгое время меня не трогали, пока, наконец, не вызвали на допрос. Вместо обычного следователя в комнате для допросов оказался этот самый фон Вирхов. Он сказал, что может меня спасти, но не даром. Я готова была согласиться на все, что угодно. И меня освободили. Эрлих выдал мне надежные документы. Привез в Берлин. Учил светским манерам и готовил для работы здесь. Говорил, что это будет просто сбор информации, ничего опасного. А про моих родных в Бродах он сказал, что за ними тоже установлен надзор. И если я откажусь или провалюсь…

Она не договорила, закрыв лицо руками. Грибник кивнул, делая заметку в блокноте. Он уже давно подозревал, что Шторм не была случайно завербованной легкомысленной дамочкой. И в Киеве она появилась отнюдь не в поисках работы по специальности.

Судя по собранным данным, «копировальщица» неплохо разбиралась в инженерном деле. Следовательно, ее появлению в столице советской Украины предшествовала длительная, планомерная подготовка. При этом, когда речь заходит о семье, она вполне искренна.

— Ну что ж, Мирра Исааковна, — сказал Грибник, закрывая блокнот. — Вы сделали важный шаг. Теперь нужно сделать следующий. Рассказать все и подробно о том, кто был вашим инструктором в Берлине, какими методами вас готовили, какие конкретные задания вы получали до встречи с актером Левченко и фотографом Польским. Каждый день, каждый контакт. Это не только поможет нам. Это может помочь вашей семье. Потому что если мы найдем всю сеть, то угроза с немецкой стороны исчезнет сама собой.

Он поднялся давая ей время прийти в себя. Теперь у него была не просто задержанная. У него была ниточка, ведущая к немецкой школе подготовки агентов и, возможно, к схеме их внедрения в приграничные районы.

Нужно было немедленно передать эти данные в Москву, в центральный аппарат, для сверки с другими делами. И параллельно — проверить, не было ли аналогичных случаев с другими «возвращенцами» из оккупированной Польши в Киев и другие советские города.

Район учений «Меч»

— Принято, товарищ командующий, — кивнул Егоров, уже делая пометки. — Но на это потребуется время. А учения идут, связь нужна постоянно.

— Учения идут, но безопасность — первична. Проводите проверки поэтапно, не парализуя работу. Начните с тех, кто имел доступ к документам по маршруту комиссии. И с тех, кто сегодня утром дежурил на узлах связи в районе ОП-2 и станции «Рубин».

Начальник связи осторожно добавил:

— Есть еще один момент, товарищ командующий. Передатчик, с которого поступил ложный сигнал, могли использовать для перехвата переговоров. Если им известны позывные ОП-2, то, возможно, они перехватывали и сигналы на приеме. Значит, могли быть в курсе части наших планов.

Я кивнул. Если неизвестный, действующий в рядах «синих» не просто старается навредить лично мне, а занимается шпионажем в пользу вероятного противника, доступ к оперативной информации, для него просто подарок.

— С этого момента все приказы, касающиеся перемещения штабов и особо важных лиц, передавать только по проверенным проводным линиям или срочными курьерами. Радио — для общей оперативной информации. И смените все условные сигналы и пароли, задействованные в учениях. Новые таблицы — только командирам дивизий и начальникам штабов лично в руки.

Пока полковник Егоров и начальник связи разворачивали эту работу, я снова подошел к карте. Тишина в квадрате 78−34 была обманчива. Туда уже была направлена отдельная группа из состава контрразведки округа под видом инспекторов тыла. Их задача — не просто охранять, а прочесать местность на предмет посторонних лиц, тайников, следов недавнего присутствия. И дождаться группы с «Рубина».

Через час пришло первое донесение от Егорова. Группа добралась до повторительной станции «Рубин». Дежурная смена — три человека. Все проверены, на месте с вечера, но при осмотре территории в кустах в двухстах метрах от антенного поля нашли следы.

Правда, выглядели они нарочно подброшенными. Окурки немецких сигарет, несколько гильз от TT и сломанный карандаш с клеймом берлинской фабрики. А также — следы установки какого-то переносного оборудования. Вмятина в земле, обрывки изоленты.

Значит, передачу вели оттуда. Исполнители знали расположение станции, ее режим работы и, видимо, имели схему проходов через наши посты. Профессионалы, но не немцы, хотя и пытаются выдать свою вылазку за действия немецкой разведки.