Дальше произошло то, что может произойти только на свадьбе, где девяносто процентов гостей, это лекари.

Холл вздрогнул синхронным, отточенным броском тренированных тел. Тарасов рванулся первым, преодолев расстояние от столика с шампанским до пуфика за полторы секунды. Пиджак натянулся на спине так, что треснул шов на лопатке. Я уже тянул руки к воротнику рубашки Сергея Петровича, готовый рвать пуговицы для доступа к грудной клетке. Зиновьева, стоявшая на пять шагов дальше, двинулась навстречу точным шагом, и пальцы её уже считали пульс в воздухе, по привычке, на глаз, по пульсации сонной артерии. Коровин отставил бокал с минеральной водой и поднялся из кресла, Семён дёрнулся следом, и даже Грач у колонны выпрямился, сузил глаза и сделал полшага вперёд.

Мышкин отступил к стене с выражением человека, оказавшегося в зоне стихийного бедствия.

Я оказался у пуфика раньше Тарасова.

Не знаю как, наверное, потому что стоял ближе, или потому что рефлексы жениха, у которого падает тесть за десять минут до церемонии, работают быстрее рефлексов реаниматолога.

Два пальца на лучевой артерии. Пульс частый, поверхностный, и при этом ритмичный, что было самым важным. Цвет кожных покровов оставался бледным, до серого ещё не добрался, и это уже терпимо. Дыхание частое, двадцать шесть в минуту, поверхностное, с характерными короткими вдохами и длинными выдохами. Зрачки расширены, но реагируют на свет.

Я поднял руку, останавливая набежавших коллег.

— Отставить реанимацию, коллеги.

Тарасов замер с протянутыми руками, Зиновьева остановилась в шаге, а пальцы левой руки её привычно лежали на собственном запястье, засекая время для подсчёта пульса. Коровин затормозил.

— Пульс ритмичный, наполнение удовлетворительное, — я говорил ровным, спокойным голосом профессионала на дежурстве. — ЧСС порядка ста десяти, дыхание учащённое, но эффективное, зрачки реактивные. Это не инфаркт.

Я наклонился к Сергею Петровичу. Он смотрел на меня широко открытыми, испуганными глазами, левая рука по-прежнему сжимала лацкан пиджака, и по лбу его катились крупные капли пота.

— Сергей Петрович, — произнёс я мягко, глядя ему прямо в глаза. — Посмотрите на меня. Вы дышите, сердце работает. Вам кажется, что вы умираете, но это не так. Это паническая атака, классическая, жесточайшая паническая атака на фоне стресса. Ваш мозг решил, что выдать дочь замуж, это смертельная опасность, и включил режим «бей или беги». Тело слушается мозг, а мозг паникует, вот и весь механизм.

Сергей Петрович моргнул, губы его шевельнулись, он пытался что-то сказать, но дыхание не позволяло.

— Не говорите, — остановил его я. — Сейчас делаем так: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на шесть. Со мной вместе. Готовы? Раз… два… три… четыре. Держим. Раз… два… три… четыре. Выдыхаем. Раз… два… три… четыре… пять… шесть.

Мы дышали вместе. Я считал вслух, Сергей Петрович слушал мой голос и дышал, подчиняясь ритму, и с каждым циклом бледность отступала, плечи опускались, хватка на лацкане слабела. Через минуту пульс упал до девяноста. Через две, до восьмидесяти. Зрачки сузились до нормального размера, и пот на висках перестал выступать.

Тарасов за моей спиной тихо выдохнул и опустил руки. Зиновьева убрала пальцы с запястья. Коровин вернулся к своему креслу и подобрал бокал. Жизнь возвращалась в нормальное русло, если нормальным можно назвать свадьбу, на которой тесть чуть не получил реанимацию от десяти лекарей одновременно.

Сергей Петрович выпрямился на пуфике. Провёл ладонью по лицу, стирая остатки пота. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались стыд, благодарность и что-то ещё, глубокое и горькое, поднимавшееся со дна.

— Чёрт, — сказал он хрипло. — Как глупо.

— Ничего глупого, — ответил я. — Паническая атака, это нейрофизиология, а не слабость характера. Организм реагирует на стресс, и выдать единственную дочь замуж, это серьёзный стресс. Амигдала не различает свадьбу и саблезубого тигра.

Он слабо усмехнулся, но усмешка тут же погасла. Глаза его влажно и ярко заблестели, и он отвёл взгляд, уставившись на свои руки, лежавшие на коленях с лёгкой дрожью.

— Илья, — произнёс он, не поднимая головы. Голос его стал тише, глуше, и в нём прозвучала хрипотца, не имевшая отношения к панической атаке.

— Да, Сергей Петрович.

Он поднял глаза. По правой щеке медленно катилась скупая, тяжёлая слеза, прочертившая блестящую дорожку от глаза до подбородка, и Сергей Петрович не стал её вытирать или прятать.

— Береги её, — сказал он. — Она у меня с характером. Ты знаешь. Упрямая, как мать. Но… — голос его сломался, и он сжал губы, переждал секунду и закончил: — Береги.

Я положил руку ему на плечо, крепко и ощутимо сжал.

— Обещаю, — сказал я серьёзно, забыв на секунду про иронию, улыбку и привычный сарказм. — Обещаю, Сергей Петрович.

Он накрыл мою руку своей ладонью, сжал, коротко и тяжело кивнул и отвернулся, чтобы незаметно промокнуть глаза рукавом пиджака.

За моей спиной раздался тихий всхлип.

Ника стояла в трёх шагах от нас, прижав ладони к лицу, и плечи её мелко вздрагивали. Тушь поплыла, и тонкая чёрная дорожка потекла по левой щеке, оставляя на безупречной свадебной коже тёмный след.

Кристина возникла рядом мгновенно, будто ждала именно этого момента. В руке её уже белела салфетка, и она ловким, отработанным движением промокнула Никину щёку, одновременно шепча:

— Не три, не три, размажешь, дай-ка я сама. Стой ровно, вот так.

Ника послушно замерла, подставив лицо салфетке, и сквозь мокрые ресницы посмотрела на меня. В её покрасневших и блестящих глазах сквозь слёзы горело то, ради чего стоит жить две жизни.

— Ты нашёл способ довести до слёз невесту за пять минут до церемонии, — произнесла она дрожащим голосом. — Ты рекордсмен, Разумовский.

— Стараюсь, — ответил я.

Кристина закончила реставрацию и критически оценила результат.

— Пойдёт, — вынесла она вердикт. — Но если заплачешь ещё раз, то я бессильна. Водостойкая тушь не рассчитана на столько эмоций.

Из зала выглянула регистратор. Женщина средних лет с высокой причёской и профессиональной улыбкой.

— Молодожёны, мы готовы. Прошу в зал.

Сергей Петрович поднялся с пуфика. Одёрнул пиджак, расправил плечи. Подошёл к Нике, подставил согнутый локоть и она крепко, двумя руками взяла его под руку, прижавшись к отцовскому плечу.

Я смотрел, как они идут к двери зала и думал о том, что паническая атака Сергея Петровича была, пожалуй, самым искренним комплиментом, который я получил сегодня.

Его тело сказало то, что он не мог произнести словами: я боюсь её отпустить.

Зал бракосочетаний оказался неожиданно красивым.

Высокий потолок с настоящей лепниной, оставшейся, видимо, от прежних времён, когда это здание было чем-то основательным. Длинные окна, задрапированные белым тюлем, пропускали дневной мягкий и рассеянный свет, ложившийся на паркет золотистыми прямоугольниками.

Вдоль стен стояли стулья, обтянутые белой тканью с атласными бантами на спинках. Впереди стоял стол регистратора, накрытый бордовой скатертью, с раскрытой книгой актов, ручкой в подставке и двумя небольшими букетами белых роз по краям.

Из динамиков, спрятанных под потолком, лилась классическая музыка, что-то из Мендельсона, приглушённое, торжественное и до ужаса знакомое, та самая универсальная и вечная мелодия, под которую люди женились во всех мирах, во все времена, при всех режимах.

Гости рассаживались, стулья скрипели по паркету, шуршали платья, звякали запонки, и из задних рядов доносилось негромкое рефлекторное покашливание.

Тарасов занял крайнее место в третьем ряду, единственное, где его плечи не упирались в соседей. Рядом села Зиновьева, прямая и неподвижная, со сложенными на коленях руками. За ними расположились Коровин, Ордынская и Семён. Во втором ряду уселись Кобрук, Мышкин и Шаповалов, и последний, не стесняясь, достал из кармана огромный клетчатый носовой платок и положил его на колено заранее. Грач сел с краю, скрестив руки на груди и устремив взгляд в потолок.