Острая перемежающаяся порфирия.

Нарушение синтеза гема. Того самого белка, что переносит кислород в эритроцитах. Генетический дефект фермента порфобилиноген-деаминазы, при котором в организме накапливаются токсичные предшественники гема. Аминолевулиновая кислота и порфобилиноген. В обычном состоянии они сидят тихо. Но стоит организму получить триггер: стресс, определённые лекарства, гормональный всплеск, и предшественники бьют по нервной системе лавиной.

Автономные нервы: тахикардия, гипертензия, боли в животе (кишечная мускулатура в судороге). Периферические нервы: слабость в конечностях, парезы, снижение рефлексов. Электролиты: гипонатриемия из-за неадекватной секреции антидиуретического гормона.

Клинически, это копия острого живота. Хирург видит доскообразный живот и хватается за скальпель. Оперирует. Вскрывает брюшную полость. Находит чистую, здоровую брюшину без признаков воспаления и больше ничего. А пациентка тем временем умирает, потому что наркоз, это барбитураты, тиопентал, он является абсолютным триггером для порфирии. Барбитураты индуцируют синтез гема, порфобилиноген взлетает до токсических концентраций, и наступает паралич дыхательной мускулатуры. Смерть на операционном столе от ненужной операции и смертельного наркоза.

Я забыл о конспирации.

Пальцы набирали текст яростно, обеими руками, куртка сбилась с плеч.

'Поддержи Шаповалова. Если Тарасов введёт ей наркоз (барбитураты), она умрёт на столе! Это категорическое противопоказание!

Отправил. Перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

Машина остановилась.

Я поднял голову. За лобовым стеклом светилась вывеска супермаркета, и дождь стучал по крыше мелкой, настойчивой дробью. Ника заглушила мотор и повернулась ко мне.

— Ну что, проснулся? Пойдём добывать еду.

Я спрятал телефон во внутренний карман. Вылез из машины, и ноги ударились об асфальт с неожиданной твёрдостью. Адреналин, хлещущий по венам, вымел из тела остатки слабости. Я чувствовал себя так, будто выпил три чашки эспрессо: пульс частил, зрачки расширены, мышцы готовы к действию. Адреналин диагноста, это единственный допинг, доступный мне на больничном.

Супермаркет гудел.

Люминесцентные лампы заливали ряды продуктов мертвенным белым светом, холодильники вибрировали низким басом, и из динамиков под потолком сочился раздражающий поп-хит, застрявший на припеве, словно заевшая пластинка. Запах свежего хлеба из пекарни мешался с запахом бытовой химии из соседнего отдела, и от этого коктейля начинало подташнивать.

Я толкал тележку. Вероника шла впереди со списком, написанным от руки на листке. Она с профессиональной эффективностью снимала с полок продукты, сверяясь с планом. Ника покупала еду так же, как планировала эвакуацию: по секторам, с контрольными точками, без отклонений от маршрута.

Ноги тяжелели. Адреналиновый запас таял, и слабость, отступившая в машине, медленно, неумолимо возвращалась. Я упёрся ладонями в ручку тележки и перенёс на неё часть веса.

— Илья, возьми пасту. Только из твёрдых сортов, мы на диете, — сказала Ника, не оборачиваясь.

Я потянулся к полке правой рукой. Левая, в кармане куртки, сжимала телефон.

Вибрация.

Короткая, злая, в самую ладонь.

Я развернул корпус так, чтобы стойка с макаронами оказалась между мной и Никой. Отстал на два шага. Вытащил телефон, прикрыв экран ладонью.

Коровин: «Я встал грудью в дверях шлюза. Тарасов орёт матом, обещает спустить меня с лестницы. Шаповалов прибежал на шум. Что за тест делать⁈ Я не могу их держать вечно! Зиновьева поддерживает Тарасова».

Левая рука держала телефон. Правая потянулась машинально, на автопилоте к полке, потому что Ника могла обернуться в любую секунду.

Я напечатал одной рукой, тыча в экран большим пальцем:

«Скажи Саше, что это острая перемежающаяся порфирия. Пусть берёт анализ мочи и ставит баночку на подоконник под прямые солнечные лучи. Ждите 15 минут. Если я прав, то моча потемнеет до цвета портвейна. Порфобилиноген окислится на свету. ДЕРЖИ ТАРАСОВА. Наркоз её убьёт!»

Отправил. Схватил с полки первую попавшуюся пачку и бросил в тележку.

— Ты взял? — Ника обернулась.

— Да, конечно. Спагетти.

Ника посмотрела в тележку. Потянулась. Достала пачку. Повертела перед глазами.

— Илья. Это яичная лапша быстрого приготовления.

Она посмотрела на меня. Потом на пачку и снова на меня.

— Ты вообще здесь? Какой-то бледный. Давление?

— Да, — сказал я, хватаясь за спасительную соломинку. — Немного голова кружится от света. Пойдём к кассе, милая.

Ника нахмурилась, но ничего не сказала. Убрала лапшу обратно на полку, взяла правильную пасту и двинулась к кассам. Я покатил тележку следом, сжимая телефон в кармане так, что побелели костяшки.

Только бы Захар Петрович выстоял. Глеб в ярости может и старика сдвинуть.

Вечер.

На кухне нового дома горел тёплый свет настольной лампы, стоявшей на подоконнике (люстру ещё не повесили). Запах жарящегося мяса плыл от плиты, Ника резала салат на разделочной доске, и шкварчащая сковорода выстреливала масляными каплями, от которых свернувшаяся на табуретке у стены Морковка, недовольно дёргала ухом.

Уютная, домашняя идиллия, о которой мы мечтали. Новый дом, новая кухня, ужин вдвоём, и за окном в сумерках Ока.

Я сидел за кухонным столом и чистил картошку. Медленно, сосредоточенно, снимая длинную, ровную ленту кожуры. Потому что чистка картошки требовала ровно столько внимания, чтобы выглядеть занятым, и настолько мало, чтобы думать о другом.

Тест с баночкой на подоконнике требовал времени. Порфобилиноген окисляется медленно. Сначала моча слегка розовеет, потом темнеет до красно-коричневого, потом до густого, почти чёрного цвета крепкого портвейна. Если концентрация достаточно высока. Если это действительно порфирия. Если я не ошибся.

А если ошибся?

Мысль ударила под дых. Нож замер на середине картофелины.

Что если это атипичный аппендицит? Ретроцекальное расположение, при котором отросток спрятан за слепой кишкой и не виден на УЗИ. Лейкоциты при ретроцекальном аппендиците могут оставаться нормальными в первые часы, и температура тоже может не подняться, если воспаление ограничено. И пока я тут играю в Шерлока Холмса по телефону, у девчонки в животе зреет перфорация, и гной начинает растекаться по брюшной полости. Каждая потерянная минута приближает её к сепсису.

Эх если бы я был там. Да еще с Сонаром.

Одно касание и я увидел бы всё. Аппендикс, его расположение, степень воспаления, наличие гноя. Тридцать секунд и диагноз на ладони. А вместо этого, двенадцать минут ожидания, баночка на подоконнике и молитва, чтобы моча потемнела.

Отсутствие Сонара делало меня уязвимым. Обычным врачом, ставящим диагноз по косвенным признакам, по анализам, по симптомам. Так, как ставят диагнозы миллионы врачей во всём мире. Но я привык к большему. Привык видеть. И слепота жгла.

— Знаешь, — сказала Ника, нарезая огурец, — я думала насчёт той дальней комнаты на втором этаже. Может, сделаем там кабинет для тебя? Ты же будешь приносить работу домой, я тебя знаю.

— Да, отличная идея, — ответил я на автомате, и нож продолжил снимать кожуру с картофелины. Глаза мои смотрели на картошку, а мозг считал минуты. Тринадцатая. Четырнадцатая. Главное, чтобы освещение было хорошее. Ультрафиолет, все дела…

Нож остановился.

Я услышал, что сказал.

— Ультрафиолет в кабинете? — Ника подняла бровь. — Ты собрался там орхидеи выращивать или пациентов кварцевать?

— Профилактика витамина D, дорогая, — выкрутился я, возвращая нож к картошке. — Зима была тяжёлая.

Ника хмыкнула, но не стала развивать тему. Повернулась к плите, подхватила лопатку и начала переворачивать мясо.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Рядом с разделочной доской, с очистками и солонкой. Я не мог взять его в руки, потому что Ника стояла в полутора метрах, и любое движение к телефону она считала бы мгновенно.