Я вздохнул.

— Я же говорил. Давай сделаем ремонт до переезда. А ты: «Нет, я не дизайнер, мне надо пожить, подышать пространством, ткани к свету поприкладывать!» Вот теперь дыши. Сыростью.

— Хватит язвить, — Ника скрестила руки на груди. — Просто нужно на чердаке посмотри, течёт ли крыша.

Я двинулся к двери, но Ника перехватила меня за локоть. Тот же стальной хват, тот же голос.

— Сядь. Куда сам-то? Тебе нельзя по лестницам лазить. У тебя давление скачет каждый раз, когда ты поднимаешься выше первого этажа.

— И как, по-твоему, я должен осмотреть чердак? Телепортацией?

— Попроси своего… — Ника замялась на мгновение, подбирая слова, — пушистого друга.

Из пустоты на столешницу приземлился Фырк. Материальный, видимый, с задранным хвостом и ухмылкой во всю мордочку. За неделю он научился переключаться между астральной и материальной формами легко и быстро.

— Ради тебя, двуногая, что угодно! — заявил он, глядя на Нику снизу вверх. — Можешь сама просить, я не гордый! Ну? Попроси. Скажи: «Фырк, солнышко, полети на чердак, будь добр». Давай, я жду.

Ника открыла рот, покосилась на меня и сказала:

— Фырк, пожалуйста, осмотри чердак.

— «Пожалуйста»! — Бурундук всплеснул лапками. — Слышал, двуногий? Она сказала «пожалуйста»! Я растроган!

Не дожидаясь дальнейших комментариев, Фырк перешёл в астральную форму, его тело подёрнулось серебристой рябью, стало полупрозрачным, растворилось в воздухе и рванул вверх, сквозь потолок, сквозь слои штукатурки и дерева. Я повернулся к Нике и улыбнулся.

— Видишь? Он тебя любит.

Ника поёжилась. Обхватила себя руками, словно ей стало холодно, и посмотрела на потолок.

— Я всё равно не могу привыкнуть, — сказала она тихо. — Жутковато, когда понимаешь, что он тут летает невидимый и смотрит. Всё время. Я утром из душа выходила и думала: он тут? Он видит? Это… это странно, Илья.

— Фырку триста лет, — ответил я, присаживаясь обратно на табуретку. — За три века он видел столько двуногих в разных состояниях, что давно перестал обращать внимание. Поверь мне, твой утренний душ занимает его примерно так же, как тебя занимает содержимое мусорного ведра. Он дух, Ника. У него другие приоритеты.

— Какие?

— Еда. Сарказм. Сон. И моя безопасность, примерно в таком порядке.

Ника слабо улыбнулась. Ничего не сказала, но плечи её расслабились, и она перестала смотреть на потолок.

Минуту спустя из штукатурки над кухонной раковиной вынырнул Фырк. Материализовался прямо в воздухе и приземлился на край стола. Отряхнул лапки.

— Крыша цела, — доложил он деловым тоном. — Кровля держит, стропила сухие, обрешётка в порядке. Это подтек от старого конденсата с водопроводной трубы. Труба идёт через чердак, на стыке подтекает. Ремонта на полчаса: затянуть хомут и заменить прокладку. Можешь вызвать сантехника, а можешь попросить этого, — он кивнул на меня, — когда выздоровеет.

Ника кивнула. Облегчение на её лице проступило мгновенно. Плечи опустились, морщинка между бровями разгладилась.

— Спасибо, Фырк, — сказала она и вышла обратно в гостиную, к коробкам.

Фырк проводил её взглядом. Потом повернулся ко мне.

— Хорошая двуногая, — сказал он серьёзно. — Вежливая.

И исчез.

Я остался один.

Тишина в полупустой кухне стояла такая, что слышно было, как за стеной Ника разрезает скотч на очередной коробке и как из гостиной доносится мурлыканье Морковки, уже освоившейся в новом пространстве и занявшей стратегическую позицию на подоконнике.

Слабость накатила волной.

Она приходила так внезапно, без предупреждения, посреди обычного дня. Минуту назад ты нормально разговаривал, шутил, думал о сантехнике и конденсате, и вдруг тело словно вспоминало, через что прошло неделю назад, и обрушивало на тебя счёт. Ноги слабели, руки тяжелели, в висках начинало гудеть, и мир вокруг слегка покачивался, словно палуба корабля в лёгкую качку.

Я закрыл глаза и упёрся затылком в стену.

Медицинский анализ. Хватит отмахиваться, Разумовский. Пора честно посмотреть в лицо тому, что произошло.

Почему яд чуть не убил меня, хотя Сонар ничего не заметил?

Ответ был простым и унизительным. Спорынья попала в мой организм вместе со всеми через выпечку в кафе. Алкалоиды начали работу, но Искра включила защитный режим и принялась подавлять их, перехватывая токсины на уровне клеточных мембран.

Мой собственный организм боролся с ядом тихо, незаметно, не беспокоя хозяина. И именно поэтому Сонар молчал. Он сканировал внешние патологии, а Искра работала внутри, расходуя ресурсы на борьбу с отравой и маскируя симптомы от моего же собственного диагностического инструмента.

А я помогал яду. Собственными руками и идиотским упрямством.

Одна за другой операции, по три-четыре в день. Стресс, Серебряный, Грач, конфликт в коридоре, пациенты в критическом состоянии. Трое суток недосыпы по четыре часа, и то в кресле, не в кровати. Работа на износ, на остатках энергии, на том упрямстве, которое я всегда считал достоинством, а оно оказалось ловушкой.

Организм сдался. Перестал помогать Искре. Энергетический щит, державший алкалоиды в узде, истончился и лопнул. А алхимический катализатор из спорт-концентрата просто добил то, что оставалось. Ускорил процесс отравления, сжав месяцы хронической интоксикации в минуты. И вместо плавного ухудшения, вместо первых тревожных звоночков, которые я бы заметил и успел среагировать, я получил лавину. Мгновенный отказ. Ментальный лёд. Замурован внутри себя.

Я загнал себя сам.

Тяжёлая правда. Неприятная и горькая. Я, Илья Разумовский, человек, спасающий чужие жизни, чуть не потерял свою, потому что забыл простейшее правило, которое вдалбливают студентам-первокурсникам: врач, не заботящийся о собственном здоровье, опасен для пациентов.

Мысль была очевидной, но признать её оказалось мучительно трудно. Каждая клетка моего профессионального эго сопротивлялась. Я привык быть тем, кто справляется. Тем, кто работает, когда другие падают. Тем, на кого опираются. И именно эта привычка едва не превратила меня в тело на прозекторском столе.

Если я хочу защищать тех, кого люблю, мне нужно научиться беречь себя. Не геройствовать. Не тащить всё на собственном горбу. Не лезть за тяжёлыми коробками, когда есть грузчики. Не оперировать по четыре смены подряд. Не считать слабость позором.

Больничный, значит, больничный.

Я открыл глаза. За окном по Оке проплыл маленький белый катер, оставляя за собой пенный след, и солнце вспыхнуло на его стёклах. Весна. Новый дом. Новая жизнь. Время учиться жить, а не только выживать.

Ника появилась в дверях с блокнотом.

Блокнот был розовый, в клеточку, с наклейкой ромашки на обложке и торчащей из-за корешка шариковой ручкой. В этом блокноте Вероника Орлова планировала свадьбу. С такой же тщательностью и вниманием к деталям, с какой планируют эвакуацию раненых.

— Ты не забыл? — спросила она, присаживаясь на край стола. — Завтра в одиннадцать мы едем в салон. Мерить платье и твой костюм.

Свадьба через две недели.

Я вспомнил, как это произошло. В реанимации, через час после экстубации, когда голос ещё хрипел и глотать было больно, я повернулся к ней и сказал то, что пришло само, без обдумывания и взвешивания: «Я хочу пожениться быстрее». Ника посмотрела на меня, убрала мокрую прядь с моего лба и ответила: «Хорошо». Не «ты уверен?», не «давай подождём», не «ты под воздействием лекарств». Просто «хорошо». И на следующий день мы подали заявление.

Погорячился ли я? Нет.

Я люблю эту женщину. И я прагматик. Если меня убьют завтра, а в моей жизни это не фигура речи, а статистическая вероятность, я хочу, чтобы она была моей законной вдовой. Чтобы получила всё, что у меня есть. Без бюрократии с завещаниями и судебных разбирательств с дальними родственниками.

Романтично? Нет.

Практично? Да. Любовь, это когда ты думаешь о человеке не только пока жив.

— Помню, — ответил я вслух. — Тёмно-синий костюм, как договаривались.