— Ну⁈ — голос его звенел под потолком палаты, высокий и отчаянный. — Я второй раз спрашиваю! Что надо с ним сделать⁈ Что⁈ Говорите, двуногие, иначе я сейчас сам начну. Не удивляйтесь, если вам потом аукнется!

Семён стоял у койки и смотрел на бурундука в воздухе непонимающими, широко раскрытыми глазами. Челюсть у него слегка отвисла. Сознание отказывалось принимать происходящее, но руки, помнившие полугодовую выучку у Разумовского, уже начали работать.

Он подцепил утюжки дефибриллятора с пола и вернул их в держатели. Буркнул вполголоса «заряжаюсь на четыреста», хотя прекрасно знал, что ещё один разряд ничего не изменит.

Механически работать проще, чем думать. Особенно когда на груди командира парит трёхсотлетняя летающая белка и у нее в глазах стоит паника.

Тарасов первым вышел из ступора.

— Пошёл ты, — рявкнул он, поднимая на Фырка красные, воспалённые глаза. — Пошёл ты к чертям, белка ты говорящая, ты у кого спрашиваешь⁈ Мы сделали всё! Понимаешь, ты, пушистый — всё! Нитропруссид, гепарин, кортикостероиды, амиодарон, четыре разряда подряд от двухсот до четырёхсот джоулей. Пять минут прямой массаж сердца, адреналин дважды! Мы влили в него половину районной аптеки и прошибли током до позвонков! Сердце не заводится! Синусовый узел заблокирован наглухо. Ты слышишь меня⁈ Наглухо! Это не врачебная ошибка, это предел возможного, мы уткнулись в стену!

Семён зажмурился на секунду. Он редко видел Тарасова таким. Пару раз за полгода, когда на столе уходил кто-то, кого Глеб считал своим. Сейчас на столе уходил Разумовский.

Фырк замер в воздухе. Крылья его обмякли, опустились, и бурундук тяжело завис над грудью Ильи. Большие чёрные глаза его тускнели.

— Стена, — повторил он, и голос его впервые за всё явление звучал не визгливо, а устало. — Стена у вас. А у меня — ледник.

Он резко взмахнул крыльями, поднимаясь на уровень лиц Семёна и Зиновьевой.

— Я был там! — Фырк ткнул лапкой вниз, в лежащего под ним Илью. — Я лазил в него! Прямо сейчас, пока вы меня разглядывали! В его астральное тело, нет, в то место, где оно должно быть! Там нет его, понимаете⁈ Там пустота, оболочка, скорлупа без содержимого! Эту скорлупу окружает ледяная стена! Я стукнулся в неё мордой, усами, лапами, хвостом — и знаете что?

Он взмахнул крыльями ещё раз. В воздухе от него пошла тонкая, едва различимая пепельно-синяя пыль.

— Она меня засасывает, — произнёс бурундук тихо. — Как болото. Чем ближе подхожу — тем сильнее тянет. Если я сунусь глубже, я там останусь навсегда, бестолочь ты этакая! Потеряюсь в этом льду, расползусь тонким слоем по его границе, и ничем мне уже оттуда не выбраться! А ваш двуногий всё равно умрёт! Я не могу войти и вытащить его! Я не вылезу!

Голос его сорвался. В огромных чёрных глазах бурундука дрогнуло что-то такое, чего Семён никогда ни у одного живого существа не видел. Семён вдруг понял, что Фырк сейчас заплачет.

По-настоящему. Астральное существо, саркастичный дух-бурундук, над которым Илья Григорьевич подшучивал, сейчас сидел в воздухе и еле сдерживал слёзы. Он не мог дотянуться до двуногого, которого привязал к своей нити.

В палате завыл монитор. Тот самый, непрекращающийся высокий звук.

Зиновьева медленно посмотрела на часы над дверью. На лице её Семён в первый раз за эти сутки увидел настоящее, беспомощное отчаяние. Без маски диагноста. Без брони рациональности. Просто женщину, которая понимает, что командир умирает.

— Три минуты, — произнесла она негромко. — Сплошная изолиния — три минуты, Глеб. Если мы сейчас не заведём его, то начнётся гибель коры головного мозга. Через пять минут — необратимые изменения. Через семь —конец.

Тарасов вытер ладонью лоб.

— Я знаю, Саша. Я на часы тоже смотрю.

— Препараты мы исчерпали.

— Знаю.

— Механика не работает.

— Знаю!

Рявкнул он громче, чем хотел. Отвернулся к стене и стиснул зубы.

Семён стоял посреди этого всего и чувствовал, как у него внутри, медленно что-то раскалывается. Разумовский уходит. Лучший лекарь, которого Семён встречал в своей жизни. Человек, вытащивший его самого из-под руки Зиновьевой и сделавший хирургом. Он уходит. А лучшая диагностическая команда Мурома, его учителя и друзья, стоит вокруг койки и не может сделать ровным счётом ничего.

И летающая белка, оказавшаяся последней надеждой, тоже ничего не может.

Значит, земная медицина проиграла. Астральная магия проиграла. Значит, всё.

Семён уронил голову.

Движение случилось у стены, в углу. Ордынская сделала шаг.

Один. Тихий, без слов и объявления. Лена шагнула в центр палаты, к койке, и Семён обернулся на движение первым.

Он увидел её лицо.

Бледное, но не той восковой прозрачностью, которая была сутки. За нынешней бледностью стояла не усталость, а принятое решение. Из правой ноздри её по-прежнему стекала тонкая струйка крови, но Лена её не вытирала. Губы сжались. Она держала перед собой руки. Тонкие, исхудавшие за сутки, с проступившими голубыми венами.

— Фырк, — произнесла она спокойно, и в её голосе не было ни страха, ни пафоса. — Возвращайся в астрал. Я буду держать тебя. Иди туда.

Бурундук крутанулся в воздухе, перьевые крылья его хлопнули так, что в палате на секунду пошёл ветер.

— Ты что, рехнулась, девчонка⁈ — взвился он, и обычный сарказм прорезался сквозь панику, но не до конца заглушил её. — Как ты меня удержишь⁈ Я тебе объясняю в сотый раз — меня туда засасывает! Там не то что ты, там сам Ррык, хранитель Москвы с девятью веками за плечами, оставил бы лапы, если сунулся! У тебя, биокинетик-первогодок, силёнок не хватит! Ты меня только следом за собой утянешь. Потеряют нас обоих!

Лена медленно стёрла кровь с подбородка. Перчатка размазала ее по белой коже, оставив неровный след.

— Я сутки, — произнесла она, и голос её не дрогнул. — Сутки, Фырк, без перерыва, сканирую Илью Григорьевича Искрой. Я знаю его астральный рисунок лучше, чем свой собственный пульс. Я не нахожу его, ты прав, его там нет. Но тебя я чувствую. Даже сейчас, пока ты надо мной скачешь. Я чувствую, где проходит твоя нить. Я стану твоим якорем в физическом мире. Я не дам тебе провалиться туда.

— Силёнок не хватит, — упрямо повторил Фырк, но голос его стал тише.

— Хватит, — ответила Лена. — На один раз хватит.

Они смотрели друг на друга. Крохотный крылатый зверёк в воздухе и бледная биокинетичка с кровью на лице. В этом обмене взглядами было больше сказано, чем в любом из разговоров, которые Семён слышал за свою ординатуру.

— Если не хватит? — тихо спросил Фырк.

— Тогда мы оба там останемся. Но тогда у тебя будет хотя бы шанс дотянуться до него. А так шанса нет ни у кого.

Фырк молча, на секунду закрыл глаза.

Потом открыл их и кивнул всей своей маленькой сущностью. Так, что Семён почувствовал кивок в воздухе, как лёгкий порыв ветра.

Ордынская аккуратно подошла к койке, не толкая Тарасова. Положила свои ладони на грудь Ильи, рядом с теми местами, где только что давил Глеб. Пальцы плашмя легли на кожу, и Семён увидел, как под этими пальцами почти сразу проступило тонкое, едва различимое золотистое свечение. Искра Лены потекла внутрь.

Фырк растворился в тот же момент.

Распался в воздухе на серую пыльцу. Пыльца втянулась в грудь Ильи. В то место, куда смотрела Ордынская. Вспышки не было. Хлопка тоже. Только тихий, едва слышный звук.

И всё.

Секунду, другую в палате было тихо. Монитор выл свою изолинию. Тарасов стоял над койкой с опущенными руками. Зиновьева сжимала край стола.

А потом Ордынскую начало корёжить.

Сначала дрожь пошла по рукам. Мелкая, быстрая, она поднялась от запястий к плечам, а потом захватила всё тело. Ноги под Леной подогнулись, но ладони её остались лежать на груди Ильи намертво, как приколоченные. Голова запрокинулась, глаза закатились.

На шее вздулись все вены, до мельчайших. Словно разом поднялось внутричерепное давление и вытолкнуло сосуды наружу. По лбу потекли капли пота, а из носа кровь хлынула уже двумя ручьями.