Вероника, яд, ночь за окном, четвёртая фура, капитан ДПС, мои люди на трассе — всё это провалилось куда-то вниз и перестало существовать. Осталась только рана. Только кишка. Только игла, нить и сосуд толщиной в миллиметр, пульсирующий под моими пальцами.

— Скальпель, — сказал я.

Местная, пожилая медсестра с тяжёлыми руками и спокойными глазами, повидавшими на своём веку столько разрезов, что ещё один не произвёл на неё впечатления, — вложила инструмент мне в ладонь. Точно, молча, с тем ровным автоматизмом, по которому отличают хорошую операционную сестру от великолепной.

Я начал резекцию.

Первый разрез — проксимальный, выше зоны некроза, по здоровой ткани. Скальпель вошёл в стенку кишки, и я сразу почувствовал, что ткани не те. Не упругие, не эластичные, не сопротивляющиеся лезвию с привычной мягкой податливостью здорового кишечника.

Стенка расползалась под скальпелем, как мокрая промокашка — рыхлая, пропитанная отёчной жидкостью, с нарушенной структурой коллагеновых волокон. Токсин добрался сюда раньше меня: не убил ткань, но разрушил её архитектуру, превратил прочную хирургическую поверхность в ненадёжное месиво, на котором швы могли не удержаться.

— Давление шестьдесят на сорок! — голос анестезиолога из-за ширмы прозвучал на полтона выше, чем положено. — Падает! Он не держит наркоз, сосуды не реагируют на прессоры! Добавил мезатон, ноль эффекта!

Хороший анестезиолог паникует молча, плохой — вслух. Местный был неплохим, просто молодым и напуганным, и я не стал его за это винить: попробуй сохрани хладнокровие, когда на столе человек, отравленный неизвестным ядом, а единственный прессор не работает.

— Адреналин, разведение один к десяти тысячам, титровать по два микрограмма, — бросил я, не поднимая головы. — И держи ему голову ниже ног, Тренделенбург на пятнадцать градусов. Объём у него сжат, центральное перфузионное давление надо поднять позицией, а не только препаратами.

— Понял! — голос за ширмой стал увереннее. Стол заскрипел, наклоняясь.

Я продолжал.

Дистальный разрез — ниже зоны некроза. Снова та же картина: рыхлые, ненадёжные ткани, расползающиеся под пальцами. Мёртвый участок кишки лёг на простыню — чёрный, вздутый, с запахом, от которого у Семёна, стоявшего на крючках, побелели скулы над маской.

— Семён, — сказал я ровно. — Дыши. Не через нос. Через рот, медленно.

Семён сглотнул, моргнул и выпрямился. Держался. Молодец.

Тарасов стоял напротив меня — первый ассистент, правая рука, стена, о которую можно опереться. Сейчас он работал молча, сосредоточенно, и руки его двигались в унисон с моими — подавал зажимы за секунду до того, как я их просил, промакивал операционное поле точно в тот момент, когда мне нужен был обзор, страховал каждый узел, который я затягивал.

Анастомоз. Самый сложный этап: сшить два конца здоровой кишки так, чтобы шов держал, чтобы просвет не сузился, чтобы кровоснабжение не пострадало. В нормальных условиях — рутинная процедура, которую я делал сотни раз. В этих условиях — хождение по канату над пропастью, где одно лишнее движение означает смерть.

Я взял иглодержатель. Викрил три-ноль на атравматичной игле — тонкая, гибкая нить, рассасывающаяся за девяносто дней. Достаточно прочная для здоровой кишки. Для этой… Я не был уверен.

Первый вкол. Игла прошла через серозную оболочку, и я почувствовал, как ткань поддаётся — слишком легко, слишком мягко. Нить потянула за собой стенку, и край шва начал надрываться, расползаться, как расползается влажная бумага под давлением карандаша.

Стоп.

Я замер. Выдохнул. Пересчитал.

Стандартное расстояние между вколами — пять миллиметров. Для этой кишки слишком много. Нужно три. Чаще, мельче, аккуратнее — больше точек фиксации, меньше нагрузка на каждый вкол. Времени это займёт вдвое больше, а у нас давление шестьдесят на сорок и анестезиолог за ширмой, потеющий так, что я слышу, как капли падают на пол.

Но другого пути нет.

— Меняю шаг, — сказал я вслух, и Тарасов кивнул, принимая информацию. — Три миллиметра. Будет долго. Глеб, страхуй каждый узел, проверяй натяжение. Семён, экспозицию на максимум, мне нужен обзор до последнего капилляра.

Семён развёл крючки шире. Тарасов наклонился ближе, и взгляд его лёг на мои руки, отслеживая каждое движение иглы.

Я начал шить.

Вкол. Протяжка нити. Узел. Затяжка — медленная, контролируемая, с давлением, рассчитанным до сотых долей ньютона. Проверка: держит? Держит. Следующий.

Вкол. Протяжка. Узел. Затяжка. Проверка.

Вкол. Протяжка. Узел.

Мир перестал существовать. Время остановилось. Операционная лампа горела надо мной, и в её свете моя вселенная сократилась до прямоугольника десять на пятнадцать сантиметров, внутри которого два конца кишечной трубки медленно, стежок за стежком, срастались под моими пальцами.

— Давление семьдесят на пятьдесят, — сообщил анестезиолог. Голос его звучал ровнее. Адреналин и Тренделенбург сделали своё дело. — Стабилизируется.

Я не ответил. Пальцы двигались сами, управляемые не мозгом, а мышечной памятью тысяч операций, впечатанной в сухожилия и суставы так глубоко, что стереть её не могли никакая усталость и никакой стресс. Каждый стежок — отдельная операция длиной в три секунды. Каждый узел — маленькая победа над ядом, разрушающим ткани изнутри.

Тарасов подавал. Семён держал. Медсестра протирала. Анестезиолог дышал за пациента.

Оркестр. Операционный оркестр, где дирижёр не размахивает палочкой, а молча шьёт, а каждый музыкант играет свою партию, глядя не в ноты, а на его руки.

Последний стежок. Последний узел. Затяжка — самая осторожная из всех, потому что последний узел несёт на себе натяжение всей линии шва, и если ткань не выдержит здесь, двадцать минут работы превратятся в катастрофу.

Нить натянулась. Ткань побелела вокруг вкола. Я задержал дыхание.

Выдержала.

Я отпустил иглодержатель, откинулся назад и посмотрел на анастомоз. Ровная линия аккуратного шва опоясывала место соединения двумя рядами. Серозная оболочка плотно прилегала к серозной, просвет был проходим, и по краю шва, по границе здоровой ткани, медленно проступал розовый цвет восстанавливающегося кровотока.

Нигде ни капли крови. Ни подтёка. Ни просачивания.

— Держит, — сказал я. — Глеб, закрываем. Санация физраствором, литр тёплого, дренаж в малый таз.

Тарасов кивнул и принял инициативу — уверенно, привычно, как принимает второй пилот штурвал, когда командир отходит от управления. Его руки взялись за промывание и установку дренажной трубки, а я сделал шаг назад от стола.

Стянул перчатки. Бросил в лоток.

И почувствовал, как меня бьёт дрожь.

От кончиков пальцев к локтям, от локтей к плечам. Адреналиновый откат, усталость, истощение Искры — всё это ударило разом, и мышцы рук задрожали так, словно я сорок минут держал над головой десятикилограммовую гирю. Я сжал кулаки, засунул руки в карманы хирургического костюма и отвернулся к стене, чтобы никто не видел.

Не потому что стыдился — потому что хирургу нельзя дрожать на людях. Бригада смотрит на твои руки, и если руки дрожат, дрожит весь мир.

— Двуногий, — голос Фырка в голове был тихим и тёплым, — ты опять сделал невозможное. Шил гнилую кишку в захолустной больнице после двадцати часов на ногах, и она не потекла. Я горжусь. Не говори никому, что я это сказал.

Я прижался лбом к холодному кафелю стены. Закрыл глаза. Тридцать секунд — больше себе позволить нельзя.

— Давление восемьдесят на шестьдесят, стабильно, — доложил анестезиолог, и в его голосе слышалось облегчение человека, только что прошедшего по краю обрыва и не сорвавшегося. — Пульс сто десять. Сатурация девяносто шесть.

Витёк выжил. Пока. На этот час — выжил.

Я открыл глаза, оторвал лоб от стены и повернулся к бригаде. Руки всё ещё подрагивали в карманах, но лицо было спокойным. Маска. Рабочая маска хирурга, снимать которую при подчинённых не положено.

— Благодарю за работу, — сказал я. — Всех.