Чилтон шагал чуть правее и позади меня, молча, с напряжёнными плечами, и пальцы его левой руки ритмично сжимались и разжимались — готовность к неприятностям, знакомая мне по людям Серебряного.

Ордынская шла рядом, тихая и сосредоточенная.

— Лена, — сказал я вполголоса, не поворачивая головы, — запоминай всё. Имена, лица, кто где стоит, кто на кого смотрит. Пригодится.

Она коротко кивнула.

Мы поднялись по широкой лестнице с мраморными перилами и коваными балясинами, прошли один коридор, потом другой. Потолки стали ниже, стены светлее, и средневековье постепенно уступало место современности — линолеум поверх камня, стеклянные двери, кодовые замки.

Сэр Реджинальд остановился у двойных дверей с надписью «Private Wing — Authorised Personnel Only» и повернулся ко мне.

— Мастер Разумовский. Несколько правил, которые не обсуждаются.

Он поднял руку и начал загибать длинные бледные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями — пальцы хирурга, давно ушедшего от стола, но сохранившего форму.

— Первое. У вас тридцать минут. Время отмеряется с момента, когда вы пересечёте порог палаты.

Согнул указательный.

— Второе. Только визуальный осмотр и пальпация. Никаких инструментов, кроме стетоскопа, никаких инвазивных процедур.

Средний.

— Третье, и это критично, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не осталось ничего светского. — Никакого сканирования чужеродной Искрой. Категорический запрет. Энергетическое поле лорда Кромвеля нестабильно, и любое внешнее воздействие может спровоцировать каскадный срыв. Два месяца назад лекарь Маклохлин попытался сделать диагностический всплеск — получил обратный удар такой силы, что неделю не мог держать ложку. Пациент после этого потерял сознание на двенадцать часов. С тех пор любые энергетические контакты запрещены.

Замолчал. Три пальца согнуты. Смотрел на меня и ждал.

— Двуногий, — Фырк притих, и тон его стал серьёзным, — это плохо. Если нельзя сканировать, ты слепой. А без Сонара ты обычный лекарь с хорошей интуицией. Обычных они тут повидали двадцать три штуки.

Я знал.

Запрет на сканирование Искрой — это запрет на мой главный инструмент, на единственное моё преимущество перед двадцатью тремя профессорами, у которых аппаратура стоила дороже годового бюджета Муромской больницы. Без Сонара я мог поставить диагноз — мог, но не тот, который нужен здесь. Здесь требовалось увидеть то, чего не увидели все до меня.

Но спорить означало показать, что запрет бьёт по моей методике. Раскрыть Сонар. Выложить козырь, который я прятал с момента приезда. Слишком рано, слишком опасно. Значит, будем действовать аккуратно.

— Принято, — сказал я.

Сэр Реджинальд разжал пальцы. Он ожидал возражений — это читалось по микронапряжению скуловых мышц, — и быстрое согласие его озадачило, потому что быстрое согласие противника всегда тревожный знак для стратега. Оно означает, что противник либо слаб, либо знает что-то лишнее.

— Прекрасно, — произнёс он, и это «прекрасно» звучало как «подозрительно».

Он достал из нагрудного кармана карманные золотые часы на цепочке, откинул крышку и посмотрел на циферблат.

— Время пошло.

И толкнул дверь.

Палата лорда Кромвеля не была палатой. Палата — это койка, тумбочка, капельница и пластиковый стул для родственников, а то, что открылось за дверью, было покоями.

Помещение размером с небольшой бальный зал, с лепниной на потолке — херувимы, гирлянды, позолоченные розетки — и стенами, обтянутыми тёмно-зелёной тканью с тиснёным узором. У дальней стены высокие окна, зашторенные до половины, впускали бледный лондонский свет.

На комоде тёмного дерева стояли фотографии в серебряных рамках: один и тот же мужчина на охоте, на лошади, с собаками — в разные годы, в разных декорациях. Лорд Кромвель в те времена, когда он ещё был хозяином своего тела.

И посреди всего этого великолепия, как инородное тело в здоровой ткани, — медицинское оборудование. Монитор на хромированной стойке, инфузомат с тремя капельницами, кислородный концентратор, тележка с лотками, передвижной рентген у стены под чехлом.

И нечто незнакомое — массивный прибор с медными трубками и стеклянным цилиндром, в котором пульсировало бледно-голубое. Искровой стабилизатор? Местная разработка? Надо будет спросить потом.

Запах я уловил сразу. Антисептик, озон, физраствор — и под всем этим тонкий привкус увядания. Его невозможно описать медицинским термином, но каждый опытный лекарь узнаёт безошибочно. Так пахнут люди, которые тают — не умирают, умирание быстрее, резче — а именно тают, медленно, как свеча, от которой остаётся всё меньше воска, но фитиль ещё горит.

На кровати, посреди белоснежного белья, лежал лорд Кромвель. Первое впечатление — живая мумия: лицо обтянуто кожей, скулы выпирают, глазницы ввалились, и весь он выглядел на двадцать лет старше своих шестидесяти двух.

Но в глубине ввалившихся глазниц — глаза. Серо-голубые, водянистые, и поразительно живые для тела, которое, казалось, уже наполовину принадлежало чему-то нечеловеческому.

Руки лежали поверх одеяла — тонкие, с проступающими венами и сухожилиями, с кожей, покрытой старческими пятнами, которых в шестьдесят два быть не должно. На запястье — браслет с датчиком пульса. На безымянном пальце — золотой перстень с гербом, который когда-то сидел плотно, а теперь болтался.

Он не спал.

Он смотрел на нас, и в этих живых глазах читалось только терпение — глухое, застарелое терпение человека, который привык к визитам, привык к осмотрам и давно понял, что каждый новый лекарь входит с уверенностью, а выходит с бессилием. Он нас не ждал. Он нас терпел.

— Ваша Светлость, — сэр Реджинальд подошёл к кровати и слегка наклонился. — Позвольте представить вам Мастера Разумовского из Российской Империи. Он проведёт дополнительный осмотр. Краткий.

Последнее слово он выделил на полтона, и этого было достаточно, чтобы лорд понял: ненадолго, потерпите.

Лорд перевёл на меня взгляд и моргнул — медленно, с усилием, как будто веки весили больше, чем полагается.

— Русский, — произнёс он сухим, хриплым голосом с характерным присвистом — лёгкие работали явно не на полную мощность. — Давно у нас не было русских. Последний — лет двадцать назад. Профессор Кучин, из Петербурга. Неплохой диагност. Спорщик невыносимый. Вы тоже спорщик, Мастер Разумовский?

— Только когда есть о чём спорить, милорд, — ответил я и подошёл к кровати.

Лорд смотрел на меня снизу вверх, и его сухие потрескавшиеся губы чуть дрогнули.

— Молодой. Очень молодой. Сколько вам?

— Достаточно, чтобы понимать, что возраст не определяет компетенцию, — я открыл чемоданчик, который Ордынская молча раскрыла рядом с кроватью, и достал стетоскоп. — С вашего разрешения, я начну?

— Валяйте, — лорд Кромвель откинулся на подушки с усталой покорностью. — Двадцать четвёртый. Я веду счёт, знаете ли. Помогает не сойти с ума.

Двадцать четвёртый. Мне дали номер, и номер этот стоял в очереди, хвост которой терялся за горизонтом.

— Двуногий, — Фырк шевельнулся на моём плече, невидимый и невесомый, — я его вижу. Издалека, но вижу. Искра полыхает с такой яркостью, какой я не встречал за триста лет. Это не нормально. Он горит.

— Молчи и наблюдай. Фиксируй всё.

Я начал с классики. Приложил мембрану стетоскопа к груди между третьим и четвёртым ребром слева — точка аускультации митрального клапана — и закрыл глаза. За спиной стояли семь человек, четырнадцать глаз следили за каждым моим жестом, и нужно было работать так, как будто никого из них здесь нет.

Первый тон — глухой, ослабленный. S1, закрытие атриовентрикулярных клапанов. Он должен быть чётким и коротким, но у лорда Кромвеля звук расплывался, тянулся, как отголосок удара по мокрой глине. Стенки левого желудочка утолщены, фракция выброса пятьдесят один — пограничная. Сердце работает, но тяжело, на износ.

Второй тон — раздвоен. Парадоксальное расщепление: A2 запаздывает за P2 на вдохе. Замедление проведения по левой ножке пучка Гиса. И на верхушке — тихий дополнительный звук: S3, шлепок крови о стенку желудочка, потерявшего комплаенс.