Красный зонт раскрылся над нашими головами. Ордынская привычно шагнула под него. Фырк сидел на моём плече — невидимый, астральный, сухой и довольный жизнью, как может быть доволен только бурундук, съевший двести граммов чеддера в пятизвездочном отеле за чужой счёт.

Машина ждала у подъезда. Не «Ягуар», как в аэропорту, — чёрный «Бентли», длинный и низкий, с хромированной решёткой радиатора и тонированными стёклами. Я сел на заднее сиденье, Ордынская рядом. Чилтон за рулём. Двигатель заурчал, и Лондон снова поплыл за стеклом.

Другой Лондон. Не аэропортовый, а настоящий. Узкие улицы с рядами кирпичных домов, каждый из которых был старше Муромской больницы. Чёрные такси, двухэтажные красные автобусы, велосипедисты в неоновых жилетах, бросающие вызов дождю и здравому смыслу.

Витрины магазинов, светящиеся тёплым жёлтым светом. Парки за коваными оградами, где голые платаны раскинули ветви над мокрыми дорожками.

— Илья Григорьевич, — Чилтон заговорил, не отрывая глаз от дороги. Его голос был ровным, информативным, как голос навигатора, только вместо поворотов он предупреждал о минных полях. — Мне следует предупредить вас о нескольких вещах прежде, чем мы доедем.

— Слушаю, Эдвард.

— Клиника, куда мы едем, — Королевский Госпиталь Святого Варфоломея. Старейшее медицинское учреждение Лондона. Основан в тысяча сто двадцать третьем году, перестроен четырежды, последний раз — в позапрошлом десятилетии. Формально — государственная клиника. Фактически — находится под патронажем Ордена Святого Георгия.

Он произнёс это ровно, но пальцы на руле чуть сжались. Я заметил.

— Орден — это местный аналог вашей Гильдии, — продолжил Чилтон, — но значительно более закрытый. И значительно более… убеждённый в собственном превосходстве. Британская медицинская школа — старейшая в Европе, если не считать итальянскую, и Орден этого не забывает. Они считают, что всё, что касается Искры, было изобретено здесь, усовершенствовано здесь и должно практиковаться здесь. Иностранные лекари для них — в лучшем случае ученики, в худшем — шарлатаны.

Он замолчал, давая информации осесть. Светофор мигнул красным, «Бентли» остановился.

— Там собрался консилиум, — Чилтон повернулся ко мне вполоборота. Серые глаза смотрели прямо. — Двенадцать человек. Сливки британской медицины. Профессора, рыцари, кавалеры орденов. Люди, чьи фамилии стоят на фасадах корпусов, а портреты висят в коридорах. Они вас не любят заочно, Илья Григорьевич. Для них вы — чужак из холодной Российской Империи с непонятными методами, приехавший на их территорию учить их лечить. Они будут сомневаться в каждом вашем слове. Смотреть свысока. Пытаться подловить на ошибке, на неточности, на незнании какого-нибудь местного протокола. Каждый ваш жест будут оценивать, каждую фразу — взвешивать.

— Сколько у меня времени? — спросил я.

— Одно окно для осмотра. Тридцать минут. И то лишь потому, что давление шло сверху — от людей, с которыми даже Орден не спорит.

Тридцать минут. Полчаса на пациента, которого двадцать три лекаря обследовали восемь месяцев. Полчаса, чтобы поставить диагноз, который не смогли поставить лучшие умы Европы. Это время, за которые меня будут рассматривать под микроскопом двенадцать снобов в накрахмаленных халатах.

Хм. Нормально. Бывало хуже. В прошлой жизни мне однажды дали три минуты, чтобы диагностировать расслаивающуюся аневризму у мужика, которого привезли без сознания. Справился за две с половиной. Тридцать минут — это роскошь.

Я смотрел в окно. За стеклом проплывал обычный каменный мост через Темзу, серый, в пятнах мокрого мха, с фонарями, которые горели среди бела дня, потому что лондонский день и лондонская ночь отличались друг от друга примерно так же, как два оттенка одного и того же серого.

— Пусть смотрят свысока, Эдвард, — сказал я. И поправил манжеты. Машинально. Привычка, которой не было ещё неделю назад, но которая появилась вместе с чужим костюмом и, кажется, приелась. — Я в Муроме ежедневно бодаюсь с бюрократами из Гильдии, менталистами из Канцелярии и бандитами, которые приходят с ножами в два часа ночи. Параллельно вытаскивая людей с того света. Английскими титулами меня не напугать. Пусть только к пациенту пустят, а там разберёмся, чья школа лучше.

Чилтон посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Его брови приподнялись на миллиметр — максимум эмоций, который англичанин позволяет себе при посторонних.

— Игнатий предупреждал, что вы невероятно уверены в себе, — произнёс он.

— Игнатий всегда прав, — ответил я. — К сожалению.

— Ещё он предупреждал, — Чилтон снова повернулся к дороге, — что вы упрямы, непредсказуемы и склонны к импровизации, которая заставляет окружающих потеть. Я процитировал.

— Звучит как характеристика на увольнение.

— Звучит как рекомендация. На языке Игнатия.

Астральный Фырк на моём плече довольно ухмылялся. Я чувствовал его эмоции — астральная связь передавала не слова, а ощущения, и сейчас от него шла волна сосредоточенного, бодрого азарта, как от спортсмена перед стартом.

Он готовился. Три века опыта, тысячи лекарей, тысячи диагнозов — всё это сидело в его крошечной голове, упакованное плотно, как инструменты в хирургическом наборе. Он тоже хотел этот случай. Хотел разгадку.

— Двуногий, — сказал он негромко, — давай покажем этим островитянам, как работают в Муроме.

Машина свернула с набережной. Узкая улица, булыжная мостовая, кирпичные стены по бокам, увитые мёртвым плющом. И впереди, за чугунной оградой с позолоченными наконечниками пик, открылся фасад.

Королевский Госпиталь Святого Варфоломея.

Здание, которое не строили, а выращивали. Слой за слоем, век за веком, как коралловый риф. Основание — средневековый камень, тёмный, массивный, с узкими стрельчатыми окнами, которые помнили чуму и Великий пожар. Выше георгианская кладка, светлая, с колоннадой и барельефами. Ещё выше викторианские башенки с часами, каждая из которых показывала своё время. И над всем этим, как корона на голове старика, стеклянный купол современного крыла, в котором отражалось серое небо.

Красиво. Величественно. Подавляюще.

Здание, которое говорило каждому входящему: ты — гость. Мы — хозяева. И мы были здесь до тебя, и будем после.

«Бентли» остановился у парадного входа. Чилтон вышел, обошёл машину и открыл дверь.

Я вышел под дождь. Раскрыл красный зонт.

Алый купол вспыхнул на фоне серого камня, серого неба и серого всего остального, как пятно крови на операционной простыне. Яркое, вызывающее, невозможное. Несколько прохожих обернулись.

Ордынская встала рядом, под зонтом. В руке держала мой медицинский чемоданчик, который она перехватила из багажника с молчаливой решительностью ассистентки, знающей своё место.

Фырк сидел на плече. Невидимый. Готовый.

Мы вошли.

Холл Госпиталя Святого Варфоломея был таким, каким и должен быть холл места, построенного девятьсот лет назад: высоким, гулким, с мраморным полом, по которому шаги отдавались так, словно каждый из них объявлял о прибытии.

Колонны из серого камня подпирали сводчатый потолок, расписанный сценами, которые я не успел рассмотреть, но которые, судя по обилию нимбов и язв, изображали покровителя госпиталя за его основным занятием.

Люстры огромные, кованые, с электрическими лампами, имитирующими свечи. Вдоль стен висели портреты: мужчины в мантиях, с длинными бакенбардами и выражением лиц, застывшим на полпути между мудростью и запором.

Запах. Не больничный, скорее музейный. Старое дерево, воск, камень. И только из глубины, из-за стеклянных дверей, ведущих в современное крыло, тянуло знакомым: антисептик, озон, чистое бельё.

Они ждали.

В центре холла, у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, стояла группа людей. Шесть человек. Нет, семь — седьмой выступил из-за колонны, когда мы приблизились.

Белоснежные халаты поверх костюмов. Не рабочие халаты, замечу — парадные. Накрахмаленные, отглаженные, с вышитыми на лацканах гербами. На некоторых — значки: щит и крест, тот же символ, что я видел на лацкане Чилтона. Орден Святого Георгия.