— Дыши, — сказал я. — Сустав на месте.

Ворон повернул голову. Чёрный глаз уставился на меня. Зрачок пульсировал, медленно расширяясь — болевой шок откатывал, адреналин схлынул.

— Больно? — спросил я.

— Терпимо, — отрезал Ворон. Помолчал. — Бывало хуже.

Не сомневаюсь. У существа, пережившего чуму и четыре месяца в клетке, порог боли калиброван по другой шкале.

Теперь фиксация. Перелом лучевой кости требовал иммобилизации, а вправленный сустав покоя. Гипс на птичье крыло я накладывать не собирался, да и нечем было. Но в реанимационном чемодане нашлось то, что нужно: жёсткая термопластическая шина, которую обычно используют для фиксации пальцев. Размер как раз для вороньего крыла.

Я отрезал кусок шины, размягчил его, обжал вокруг сломанной кости, повторяя контур. Сверху бинт. Тонкий, эластичный, несколько витков вокруг крыла, потом к телу, фиксируя всю конструкцию в прижатом положении. Птичий аналог повязки Дезо, если угодно. Принцип тот же, что у людей: обездвижить, дать срастись, не позволять дёргаться.

Ворон терпел. Молча, стоически, только когти скрежетали по столику при каждом витке бинта. Когда я закончил и закрепил повязку, крыло было плотно примотано к телу, и Ворон стал похож на… пингвина. Нахохленного, злого, безмерно оскорблённого в лучших чувствах пингвина.

Он посмотрел на себя. На перебинтованное крыло. На белые витки бинта, контрастирующие с чёрными перьями.

— Унизительно, — констатировал Ворон.

— Зато эффективно. Три недели, и перелом срастётся. Не трогай повязку и не пытайся расправить крыло.

— Три недели, — повторил Ворон тоном человека, которому объявили тюремный срок. — Пушистый мне за это заплатит. Я, между прочим, летел с его тушкой в клюве через засаду. Мог бы, между прочим, не лететь. Мог бы, между прочим, сидеть в тёплом грузовике и клевать хлебные крошки.

— Но не сидел.

Ворон замолчал. Покосился на спящего Фырка. И ничего не ответил, потому что отвечать было нечего. Не сидел. Полетел. Выбрал, и выбор этот сказал о нём больше, чем любые слова.

Мой взгляд зацепился за правую лапу.

Браслет. Тот самый, который я заметил ещё в микроавтобусе. Теперь, вблизи, при свете лампы и через линзы лупы, я разглядел его в деталях.

Металлический обруч, плотно облегающий цевку, — тусклый, серый, матовый, без блеска. На внешней стороне — мелкие знаки, вырезанные с точностью, которая не бывает ручной.

Руны. Я не разбирался в рунической магии так, как Серебряный, но даже мой неспециализированный Сонар улавливал исходящее от браслета холодное, давящее поле. И оно было неприятное, как постоянная головная боль, ноющая на грани сознания.

— Что за дрянь? — спросил я, кивнув на браслет.

Ворон посмотрел на свою лапу. И выражение в его глазах изменилось. Усталость, боль, раздражение — всё ушло. Осталась ненависть.

— Руны подавления, — произнёс он, и голос его стал глуше, тяжелее, будто каждое слово приходилось выталкивать через невидимый барьер. — Демидовская работа. Блокирует Искру на корню. Я в этом ошейнике четыре месяца сидел. Ни исцеления, ни астрального зрения, ни связи с больницей. Даже думается тяжелее, как сквозь вату. И даже не пытайся снять, лекарь. Если кусачками полезешь — оторвёт лапу вместе с Искрой. Руны завязаны на плоть. Режешь металл — режешь меня.

Я смотрел на браслет, и внутри поднималось то медленное, тяжёлое чувство, которое не было гневом. Гнев горяч и быстр. Это было холоднее. Спокойнее. Хуже. Расчётливая, методичная ярость хирурга, который видит перед собой не проблему, а последствия чьего-то сознательного решения причинить вред.

Демидов. Если это тот самый… Человек, который стоит за всем этим. Архивариус? Или работает на него? Тот ли это Демидов? Ладно, позже буду его опрашивать. Сейчас не время и не место.

— Я лекарь, — сказал я, — а не слесарь. Разберёмся в стационаре. Найдём того, кто разбирается в рунах лучше меня.

Ворон посмотрел на меня. Долго. Оценивающе. Три века за этим взглядом — три века людей, которые наверно обещали и не выполняли, помогали и предавали, спасали и бросали.

— Ладно, — сказал он наконец. — В стационаре так в стационаре.

И устроился на столике рядом с Фырком, подогнув здоровое крыло. Закрыл глаза. Клюв спрятал в перья на груди.

Через десять секунд он спал.

Муромский Диагностический центр вынырнул из-за поворота, как крепость из тумана. Бетонные стены, широкие окна, логотип над входом, освещённый дежурными фонарями. Привычный вид, который сегодня означал для меня нечто большее, чем обычно: безопасность.

Сергеич вкатил скорую во двор через хозяйственные ворота и остановился у приёмного покоя. Сирена оборвалась, и тишина после неё показалась оглушительной.

Двери приёмника распахнулись прежде, чем я успел выбраться из салона.

Кобрук стояла на крыльце. За её спиной — двое санитаров с каталкой, дежурная медсестра с папкой и Коровин, который, судя по раскрасневшемуся лицу и мокрым волосам, примчался из душевой, не успев толком вытереться.

— Докладывай, — бросила Кобрук вместо приветствия. Глаза сканировали машину, считывая детали быстрее любого аппарата: кровь на ступеньке салона, два реанимационных чемодана, Тарасов, склонившийся над носилками внутри.

— Один тяжёлый, — ответил я, спрыгивая на асфальт. — Нейроконтузия третьей степени. Тарасов стабилизировал, но нужна реанимация. Интубирован, магнезия и дексаметазон введены. Ещё четверо лёгких — ссадины, ушибы, носовые кровотечения. Они следом, своим ходом, на микроавтобусе.

Кобрук кивнула. Санитары уже подкатили каталку к задним дверям. Тарасов внутри расцепил фиксаторы носилок и начал выкатывать Корнеева. Бледное лицо менталиста проплыло мимо меня — закрытые глаза, интубационная трубка, пластырь, фиксирующий её у рта, фиолетовый синяк, расплывшийся от переносицы к вискам.

— Реанимационный бокс два, — распорядилась Кобрук. — Нейромониторинг, вызвать Воронова для анестезиологического сопровождения.

Тарасов пошёл с каталкой. Его спина, прямая и собранная, исчезла в дверях приёмника, и я на секунду позволил себе то, чего не позволял последние сорок минут, — благодарность. Молчаливую, необъяснимую, глубокую. Глеб Тарасов. Человек, который делает свою работу так, что тебе не нужно оглядываться.

— Анна Витальевна, — я понизил голос. — У меня в салоне ещё двое. Не люди.

Кобрук посмотрела на меня. Складка между бровей углубилась.

— Мой фамильяр. И ещё один, хранитель Владимирской больницы. Оба ранены, оба стабилизированы. Мне нужна тихая палата, куда никто не сунется. И Ордынская рядом — на мониторинге.

— Кабинет команды, — решила Кобрук мгновенно. — Замок, жалюзи, кушетка. Лена караулит. Ключ только у тебя и у меня.

Я кивнул. Правильное решение. Кабинет команды в Диагностическом центре — маленький, тесный, заваленный бумагами, но с замком, с окном во внутренний двор и, главное, с дверью, которую не откроешь без ведома хозяина. Это не ординаторская в которой отдыхают. Это своего рода место для сна и работы, для тех кто остался на дежурстве. Для двух раненых духов — идеальный стационар.

Я вернулся в салон скорой. Фырк спал на пелёнке, свернувшись в комок, — дыхание мерное, грудная клетка поднимается и опускается с частотой, которую я одобрял. Ворон дремал рядом, нахохлившийся, перебинтованный, с клювом в перьях.

Я взял пелёнку с Фырком. Бережно, как несут стеклянную ёлочную игрушку. Уложил его на сгиб левой руки, прижав к груди. Сто восемьдесят граммов. Сто восемьдесят граммов, из-за которых я сорвался на обледеневшую трассу, орал на Сергеича и шил вену толщиной с нитку в качающемся салоне скорой помощи.

Ворон, когда я потянулся к нему, открыл один глаз.

— Я сам, — буркнул он и, тяжело переступая когтистыми лапами, перебрался мне на правое предплечье. Вцепился. Когти прокололи ткань халата и вошли в кожу. Больно, но терпимо. Я не дёрнулся, потому что для Ворона это был не захват — это была хватка существа, привыкшего к тому, что опора может исчезнуть в любой момент.