— Давай, командир, — сказал он тихо. — Я тут справлюсь.

— Сергеич! — крикнул я в перегородку. — Назад, в Муром. Люстры на полную. И ради всего святого — вези ровнее!

Сирена взвыла. Машина тронулась, и менталисты Рогова остались на обочине. Пусть грузятся в свои помятые микроавтобусы и едут следом. Им хватит сил добраться. Корнееву и Фырку — нет.

Фырк окончательно потерял сознание на второй минуте пути.

Я это заметил не по приборам — приборов для пациента весом в сто восемьдесят граммов у нас не было.

Заметил по дыханию. Оно изменилось.

Секунду назад грудная клетка поднималась часто и мелко. А потом ритм сломался — пауза, длинная, на три счёта, и вдох, который больше походил на всхлип.

Агональное дыхание. Или очень близко к нему.

Я понял, что он держался на морально-волевых, на чистом упрямстве и внутреннем стержне. Держался, потому что должен был добраться до меня. А когда добрался — отпустил.

Так бывает. Я видел это в обеих жизнях. Солдаты, которые проползают километр с перебитыми ногами и теряют сознание на пороге госпиталя. Матери, которые несут ребёнка через пожар и падают, когда передают его в чужие руки. Тело терпит, пока разум приказывает терпеть. А когда разум решает, что цель достигнута, — тело предъявляет счёт.

Фырк предъявил счёт.

— Лена! — я уже раскладывал стерильную пелёнку на откидном столике, расправляя её под ярким конусом потолочной лампы. — Сюда. Быстро.

Я переложил Фырка на пелёнку. Двумя пальцами, поддерживая голову, — так перекладывают недоношенных в инкубатор, невесомых, прозрачных, с кожей, через которую видно, как бьётся сердце. Только вместо розовой человеческой кожи — рыжая шерсть, слипшаяся от крови, и крошечные крылья, сложенные вдоль тела, как лепестки увядшего цветка.

Под светом лампы масштаб повреждений стал виден целиком, и картина была скверной. Ссадина на спине — от лопатки до бедра, кожа содрана до мышечного слоя. Левое ухо обожжено, кончик почернел. Левый глаз заплыл гематомой. Усы обломаны с одной стороны. И главное — правый бок, где под слипшейся шерстью пульсировала точка кровотечения.

Я полез в нагрудный карман.

Хирургическая лупа, которую я использовал при операции на Раскатовой. Она осталась у меня — не вернул, забыл, закрутился. Впервые в жизни моя рассеянность оказалась медицинским преимуществом.

Надел лупу. Мир сузился до круга света размером с блюдце, в центре которого лежал Фырк, и каждая деталь стала чёткой.

Сонар.

Луч вошёл в ткани. Латеральная подкожная вена — вот она, разорвана на протяжении полутора миллиметров. Диаметр сосуда — ноль целых четыре десятых миллиметра.

Нитка. Тоньше, чем зубная нить. Из нее сочилась кровь.

Я открыл реанимационный чемодан. Руки перебирали содержимое — зажимы, пинцеты, ножницы. Стандартный набор. Инструменты, рассчитанные на человеческие сосуды и человеческие масштабы. Самый маленький москит-зажим в этом чемодане был предназначен для хирургии кисти. Для бурундучьей вены он годился примерно так же, как кувалда для часового механизма.

Пережать сосуд пинцетом нельзя. Раздавлю стенку, и вместо одного разрыва получу десять. Лигировать нитью вслепую — можно перетянуть соседний нерв, а нервов в этом крошечном теле столько же, сколько в человеческом, только упакованы они плотнее.

Мне нужен жгут. Но не механический. Живой.

— Лена.

Ордынская сидела на корточках рядом со столиком. Её лицо находилось в двадцати сантиметрах от Фырка. Она смотрела на него с тем выражением, которое я видел у неё при первом осмотре Инги Загорской — болезненное, острое сочувствие, когда чужая боль проходит через биокинетика, как электрический ток через медный провод.

— Лена, мне нужен твой дар, — я говорил быстро, но чётко, проговаривая каждое слово, потому что ошибка в коммуникации стоила здесь не баллов на экзамене, а жизни. — Сонар показывает, что подкожная вена порвана вот здесь, на правом боку, под третьим ребром. Я не могу пережать её инструментом — сосуд слишком тонкий, любой зажим его уничтожит. Мне нужен биокинетический жгут. Твоя сила вместо москита. Сожми эту вену. Мягко, но плотно. Не дай вытечь ни одной капле. И его сердце, Лена, — я посмотрел ей в глаза, — сердце бьётся сто сорок ударов. Для него это как для человека тридцать. Подхвати ритм. Поддержи. Не дай остановиться. Справишься?

Ордынская не кивнула. Она сделала то, что делают люди, у которых нет времени на слова: протянула руки.

Ладони зависли над Фырком в пяти сантиметрах от рыжей шерсти. Пальцы чуть подрагивали, но не от неуверенности. От концентрации.

Глаза закрылись. Лоб прорезала вертикальная складка. Губы сжались.

И кровь остановилась.

Я увидел это в Сонаре: вена, из которой секунду назад выходила кровь, сомкнулась. Плавно, аккуратно, без рывка. Будто невидимые пальцы обхватили сосуд и нежно, но крепко его пережали. Биокинетический жгут. Точнее и деликатнее любого инструмента.

— Держу, — прошептала Ордынская. — Вена зажата. Сердце чувствую. Слабое. Очень слабое, Илья Григорьевич. Как мотылёк в ладони.

— Держи его. Не отпускай.

Я вскрыл упаковку шовного материала.

Атравматическая нить семь-ноль. Самая тонкая в нашем чемодане. Нить, предназначенная для микрохирургии — пластика лица, шов сосудов пальцев, восстановление периферических нервов. Толщина — пятьдесят микрометров. Человеческий волос толще вдвое.

Я бы предпочёл восемь-ноль или даже девять-ноль, но мы не в операционной с микроскопом и вакуумным освещением. Мы в салоне скорой помощи, которая несётся по заснеженной дороге. Семь-ноль — максимум того, что мои руки способны контролировать при такой тряске.

Игла на конце нити была изогнутой, колющей, длиной три миллиметра. Я зажал её в иглодержатель — самый маленький из набора, предназначенный для офтальмологических операций, — и поднёс к операционному полю.

Поле. Рана на правом боку бурундука, залитая светом потолочной лампы, увеличенная линзами хирургической лупы до размеров, при которых каждый повреждённый капилляр выглядел как садовый шланг.

Машину тряхнуло на колдобине. Мир в лупе дёрнулся, и кончик иглы прочертил по воздуху кривую, далёкую от хирургической точности.

— Сергеич! — заорал я. — Ровнее, твою мать!

Из-за перегородки донеслось глухое, виноватое бормотание. Машина пошла мягче — Сергеич, видимо, сбросил скорость и начал объезжать каждую неровность, как объезжают мины.

Руки.

Я посмотрел на них. Пальцы, державшие иглодержатель, были абсолютно неподвижны. Ни дрожи, ни тремора, ни малейшего колебания.

Так было всегда — в обеих жизнях, в обоих мирах, в любых обстоятельствах. Руки хирурга, которые не дрожат, когда всё остальное рушится. Мой единственный суперталант, не имеющий отношения к магии. Просто нервная система, заточенная под одну задачу: держать скальпель ровно, когда вокруг — хаос.

Первый стежок.

Игла вошла в стенку вены на расстоянии полумиллиметра от края разрыва. Прокол — мягкий, почти невесомый. Стенка сосуда была тонкой, как мокрая бумага, и я чувствовал каждый слой: эндотелий, мышечная оболочка, адвентиция. Три слоя, три текстуры, три степени сопротивления.

Игла вышла с другой стороны разрыва. Нить потянулась следом — тонкая, почти невидимая. Я затянул узел. Один оборот, второй, третий. Хирургический узел. Затянул — не слишком туго, чтобы не прорезать стенку, и не слишком слабо, чтобы не разошёлся под давлением крови.

Машину качнуло — Сергеич вписывался в поворот. Я задержал дыхание, компенсируя крен корпусом, и мои руки остались там, где были — в миллиметре от бурундучьей вены, неподвижные, как приваренные.

Второй стежок. Рядом с первым, вдоль линии разрыва. Прокол, проведение, затягивание. Стенки сосуда сомкнулись, и в лупу я видел, как край к краю прилегла ткань — ровно, без складок, без натяжения.

Ордынская дышала через рот. Короткие, поверхностные вдохи, как при схватках. По лбу катились бисеринки пота, одна сорвалась и скользнула по переносице. Она не шевельнулась, чтобы стереть. Руки висели над Фырком, и между её ладонями и его телом я чувствовал Сонаром то, что обычные люди не способны ощутить — тёплое, густое, пульсирующее поле биокинетической силы, которое обнимало крошечное сердце и не давало ему замолчать.