— Что на месте? — спросил он. Коротко, по-военному.

— Множественные пострадавшие, — ответил я. — Магические повреждения. Физические травмы. Подробностей нет.

Тарасов кивнул. Ему хватило. Глеб Тарасов вообще относился к той категории людей, которым подробности нужны для планирования, а для действия достаточно направления.

Я взял Ордынскую за руку. Она вздрогнула, но не отдёрнулась. Ладонь мокрая, холодная, пальцы подрагивают. Я не стал тянуться к Сонару, потому что не хотел снова пропускать через неё чужую боль. Просто держал за руку, и она чувствовала.

— Левее, — сказала Ордынская через минуту, когда Сергеич вывернул на объездную. — Сильнее левее. Там… ближе.

— Сергеич, на развилке налево!

— Понял!

Машину мотало. Дорога была скверной — снег лежал плотным слоем, дворники не справлялись, видимость от силы тридцать метров.

Сергеич гнал, и гнал уверенно, с тем чутьём старого водителя, который угадывает дорогу не глазами, а задницей, по вибрации руля, по тону двигателя, по тому, как машина ведёт себя в повороте.

Сирена выла. Встречных не было — кто в здравом уме выезжает в такую метель ранним утром?

— Прямо, — говорила Ордынская. — Прямо. Ещё прямо. Ближе. Сильнее.

Красная точка пульсировала в моём сознании, даже без прямого контакта с Сонаром. Один раз увидев, не забудешь — отпечаток остался, как ожог на сетчатке после вспышки.

— Два километра, — прошептала Ордынская, и её пальцы сжались на моём запястье. — Может, меньше. Там много… Там очень плохо, Илья Григорьевич.

— Знаю. Держись.

Сергеич прибавил газу. Машина взревела, подпрыгнула на колдобине и ринулась вперёд, в белую стену.

Метель кончилась в одно мгновение.

Оборвалась. Одним ударом, как обрезают нитку ножницами. Секунду назад машина пробивалась сквозь молочную стену, а в следующую секунду лобовое стекло стало прозрачным, и перед нами открылась дорога с блестящими на асфальте лужами талого снега, под предрассветным небом, затянутым серыми облаками.

На обочине дымился грузовик. Большой, двухосный, с прицепом, завалившийся в кювет мордой вперёд. Кабина смята, от радиатора поднимался жиденький пар. Просто стоял, перегородив полторы полосы, как мёртвый кит на мелководье.

За грузовиком, в двухстах метрах дальше по трассе, стояли два чёрных микроавтобуса. Помятые. Один — с выбитым лобовым стеклом, второй — с вмятиной на боку, глубокой, как от удара кувалдой. Двери распахнуты. Фары одного ещё горели, тускло, на аккумуляторе.

Сергеич остановил скорую, и тишина после сирены ударила по ушам. Я открыл дверь и выскочил наружу.

Холодный воздух пах озоном.

Здесь дрались. Жёстко, с полной отдачей, не заботясь о последствиях. Я чувствовал это, как чувствуют запах гари после пожара — огня уже нет, а воздух ещё помнит.

Между микроавтобусами ходили люди. Четверо. Нет, пятеро. В тёмных пальто, в костюмах, которые когда-то были деловыми, а сейчас превратились в грязные, мокрые, порванные тряпки. Два человека поддерживали третьего, который шёл, тяжело опираясь на их плечи, — голова свесилась, из носа текла кровь, густая, тёмная, заливая подбородок. Ещё один сидел на подножке автобуса, прижимая к виску комок ткани.

Живые. Побитые, измотанные, с кровью на лицах, но живые.

— Это хорошие, — прошептала Ордынская рядом. Она вышла следом, и я почувствовал, как её рука коснулась моего локтя, ища опору. — От них не веет той скверной. Чисто. Больно, но чисто.

Я схватил чемодан и пошёл к микроавтобусам.

— Кто старший? — голос поставлен на полную громкость, командирский тон, от которого люди рефлекторно поднимают головы и начинают подчиняться, потому что в хаосе человек цепляется за того, кто звучит так, будто знает, что делать. — Кому нужна помощь?

Один из мужчин повернулся ко мне.

Среднего роста, плотный, лет сорока пяти. Лицо разбито — ссадина на скуле, кровь из правой ноздри, левый глаз заплывает. Но стоял он прямо, и в его взгляде, несмотря на боль и потрясение, сквозило что-то знакомое. Та жёсткая организованность, которую я видел у людей Серебряного. Менталист. Пусть второго ранга, пусть помятый и окровавленный, но менталист, и мозги у него работали, несмотря на нейроконтузию.

Он уставился на меня.

— Скорая? — менталист моргнул. Потом ещё раз. Выражение на его лице было таким, какое бывает у человека, когда посреди пустыни ему протягивают стакан воды. — Мы же ещё даже сигнал не успели послать. Связь глухая, частоты забиты, мы пять минут пытаемся выйти на любую волну. Как вы… как вы узнали?

— Потом расскажу. Где раненые?

Менталист качнул головой, собираясь с мыслями. Кровь из носа капала на воротник пальто, он машинально вытер её тыльной стороной ладони и размазал по щеке.

— Корнеев тяжёлый, — сказал он. — Нейроконтузия третьей степени, его накрыло в упор. Не в сознании. Мы его уложили в первую машину, но без оборудования…

— Глеб! — я обернулся к Тарасову. — Первый автобус, тяжёлый с нейроконтузией. Стабилизируй!

Тарасов уже был там. Я видел, как он рванул заднюю дверь микроавтобуса, нырнул внутрь, и через секунду до меня донёсся его голос — ровный, командный, хирургический: «Зрачки? Реакция на свет? Давай фонарик. Пульс на сонных?»

Менталист смотрел на меня. Кровь продолжала течь, но он не обращал внимания, потому что в его глазах появилось что-то другое. Не облегчение — ещё нет. Тревога. Странная, неловкая тревога, которая не вязалась с общей картиной.

— И ещё, лекарь… — он запнулся. Потёр переносицу. Поморщился. — Это прозвучит странно, но нам бы… ветеринара. Если у вас есть.

Мир вокруг меня замер.

Звуки стали далёкими: вой ветра, голос Тарасова в микроавтобусе, гудение генератора. Всё ушло на второй план, а на первом осталось одно слово, которое менталист только что произнёс.

Ветеринара.

Животное. Раненое животное, которое эти люди считают достаточно важным, чтобы упомянуть его сразу после тяжелораненого коллеги.

Пазл в голове не сложился — он взорвался, разлетелся на части и собрался обратно за долю секунды, в новой конфигурации, в которой все фрагменты наконец совпали.

— Показывай, — сказал я.

Менталист повёл меня ко второму микроавтобусу.

Я шёл за ним и чувствовал, как сердце набирает обороты.

— Они появились из ниоткуда, — усмехнулся менталист. — Если бы не они, мы бы вряд ли сейчас разговаривали. Стыдно признать, но эти двое считай спасли нас…

Задняя дверь микроавтобуса была приоткрыта. Менталист потянул её на себя, и салон открылся.

Я увидел кожаное сиденье, тёмное, залитое боковым светом от внутренней лампочки. На сиденье расстелен плед. А на пледе сидел ворон.

Огромный чёрный ворон. Больше обычного, с умными, нечеловечески осмысленными глазами, которые смотрели на меня из-под кустистых перьевых «бровей» с выражением, которое я мог описать только одним словом: достоинство.

Раненое, измотанное, но несгибаемое достоинство существа, которое привыкло нести ответственность и не умеет её сбрасывать.

Левое крыло было вывернуто под неестественным углом. Перья слиплись от крови, часть маховых обломана. На правой лапе — металлический браслет.

Ворон дышал часто, из приоткрытого клюва вырывались облачка пара, но он сидел прямо, не заваливаясь, удерживая себя силой воли, которая компенсировала то, чего уже не могли мышцы.

И тут мой взгляд упал ниже. Под здоровое крыло Ворона.

Рыжий комок. Маленький, размером с кулак. Свернувшийся, вжавшийся в серый плед, как больной щенок вжимается в одеяло. Рыжая шерсть, слипшаяся, местами бурая от засохшей крови. Крошечные крылья настоящие, полупрозрачные, сложенные вдоль тела, — изодраны, края рваные. На спине зияла глубокая ссадина, кожа содрана до мяса.

У меня подкосились колени.

Я схватился за край двери, удержался, и в этот момент рыжий комок шевельнулся.

Медленно. С усилием, которое было видно в каждом миллиметре движения. Голова приподнялась от пледа. Маленькая, круглая, с заострёнными ушами, с кисточками на кончиках, которые я узнал бы из тысячи. Мордочка перепачкана в крови и грязи, левый глаз заплыл, превратившись в щёлочку, окружённую багровым отёком. Усы обломаны с одной стороны.