Тарасов не задал вопроса. Просто кивнул:

— Принято, командир.

Коровин молча поднялся, одёрнул халат и пошёл следом за Тарасовым.

Они ушли. Коридор опустел. Остались я, Штальберг и Семён.

Семён стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и вся его поза кричала о том, что внутри него идёт война. Он смотрел вслед Тарасову и Коровину, и взгляд его метался между мной и уходящими спинами с такой скоростью, что я почти физически ощущал, как его разрывает.

— Илья, — заговорил он. — А я? Мне куда? Я с Глебом пойду, там же дядя, ему нужен кто-то из своих рядом, я могу помочь с подготовкой к транспортировке, я знаю все его назначения наизусть, каждую капельницу, каждый миллиграмм…

— Стоять, — оборвал я. — Ты остаёшься со мной.

Семён замер. На его лице отразилась целая палитра — от удивления до непонимания и дальше, через растерянность, к обиде, которая полыхнула в глазах.

— Но почему⁈ — он шагнул ко мне, и голос его набрал громкость, которую я у него слышал редко. Семён не из тех, кто повышает голос на начальство. Он из тех, кто кивает, выполняет, переживает молча и потом плачет в душевой, когда никто не видит. Если он повышает голос, значит, что-то внутри сломалось, или наоборот, окрепло. — Я нужен там! Он мой дядя! Единственный! Я знаю его историю лучше всех!

— Именно поэтому, — я перебил его. — Именно потому, что он твой дядя, ты там будешь мешать. А там, — я указал рукой в направлении реанимации, — нужны холодные головы. Тарасов и Коровин справятся. Они справлялись и без тебя, и без меня.

Семён сжал кулаки. Костяшки побелели, пальцы впились в ладони. И всё его тело превратилось в монолит обиды и бессильной злости.

— Я не ребёнок, Илья, — произнёс он, и каждое слово давалось ему с усилием, как шаги по колено в грязи. — Я лекарь…

— Вот и веди себя как лекарь, — тут же ответил я. Только приказ. Только сталь. — За мной.

Семён стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки. Секунду казалось, что он ответит. Развернётся и уйдёт к дяде, наплевав на субординацию. Но он этого не сделал.

Потому что он лекарь. Потому что я его правильно учу.

Он опустил глаза, разжал кулаки, расправил пальцы — медленно, по одному, как размыкают хирургические зажимы, — и кивнул. Один раз, коротко, не поднимая взгляда.

— Понял.

Я развернулся и пошёл по коридору. Семён двинулся следом.

Прости, парень. Но если Величко действительно фонит магией Архивариуса, если эта метка не спит, а ждёт — ты первый попадёшь под удар. Ты — родная кровь и эмоциональный якорь. Идеальная точка давления. Архивариус так работает: через близких.

Я тебя берегу, дурака. Просто сказать тебе об этом не могу.

Штальберг уже разворачивался к выходу с победным видом, когда я перехватил его за рукав пальто. Не грубо, но достаточно ощутимо, чтобы он остановился.

— На пару слов, барон.

Штальберг покосился на мою руку на его рукаве, потом на моё лицо.

— Конечно, Илья, — произнёс он с той осторожной любезностью, которую включал, когда чувствовал, что воздух пахнет грозой. — С удовольствием.

Мой кабинет располагался в конце коридора, за углом.

Я пропустил Штальберга вперёд, дождался, пока Семён зайдёт следом, и закрыл дверь. Плотно.

Семён прислонился к стене у входа, скрестив руки на груди, насупившись, и всем своим видом излучал молчаливую враждебность.

Штальберг, лишённый пространства для маневра, опустился на стул и закинул ногу на ногу, демонстрируя расслабленность.

— Вы что творите, ваше благородие? — начал я. — У нас тут режимный объект. Завтра утром прибывает спецгруппа менталистов из Москвы. Серебряный лично координирует операцию. Величко в реанимации с аномалиями, о которых я не имею права говорить вслух. А вы притащили поп-диву с обмороком. Это Диагностический центр или цирк шапито?

Штальберг перестал улыбаться.

— Илья, — произнёс он. — Ты не понимаешь. Ты гениальный лекарь, но ты не понимаешь. Это — Милана Раскатова. Двадцать миллионов проданных пластинок. Восемьдесят миллионов подписчиков в имперских сетях. Один её пост с геометкой нашего Центра — один единственный пост, «Спасибо лекарям, мне помогли», с фотографией на фоне нашей вывески — и у нас очередь из пациентов на год вперёд. Один её эфир и о нас узнает каждая домохозяйка от Калининграда до Владивостока. Мы закроем бюджет на пять лет. На пять лет, Илья. Без единого звонка в Гильдию и никаких унизительных просьб о финансировании.

Он говорил убеждённо, страстно, с тем напором, который превращает слова в физическую силу. И я видел — он верил. Не продавал мне идею, а верил в неё сам, всей своей предпринимательской душой.

— Она здорова, — отрезал я. — Ей нужно выспаться, съесть нормальный обед и перестать пить энергетики литрами. Мы открывались, чтобы лечить сложные случаи. Спасать тех, от кого отказались другие. А не обслуживать капризы элиты, которая не может отличить переутомление от смертельной болезни.

— А на что ты будешь спасать этих «безнадёжных»⁈ — Штальберг подался вперёд, и его глаза сверкнули. — На святом духе? На энтузиазме? На честном слове и добрых намерениях? Коммунальные услуги, ремонт, расходники, лекарства, страховка. Ты хоть раз видел итоговую цифру наших расходов?

Я молчал. Потому что не видел. Цифрами занимался Штальберг, а я занимался пациентами, и это разделение труда казалось мне естественным и правильным. До этого момента.

— Бедные не платят, Илья, — Штальберг откинулся на спинке стула, и его голос стал тише, но весомее. — Бедные приходят, ты их спасаешь, они плачут от благодарности, уходят, и на следующий день ты обнаруживаешь, что тебе нечем платить за электричество. Платит элита. Платят богатые, знаменитые, влиятельные, капризные, невыносимые люди, которые хотят особого отношения, отдельных палат и латте по утрам. И чтобы эта элита пришла — нужно шоу. Нужна реклама. Нужно имя. Милана — это имя. Это двери, которые откроются перед нами по всей Империи.

Тишина. Семён у стены смотрел в пол и молчал. Лицо его было непроницаемым, но я видел, как дёрнулась жилка на виске: парень слушал и мотал на ус.

Крыть было нечем. Штальберг был прав. Не в деталях — в сути. Деньги — кровь медицины. Без денег нет аппаратуры, без аппаратуры нет диагнозов, без диагнозов нет спасённых жизней. Простая, жестокая арифметика, от которой не спрячешься за врачебной этикой, как ни старайся.

В прежней жизни я сталкивался с этим каждый день. И в этом мире ничего не изменилось. Другая вселенная, другая магия, другая медицина — а уравнение то же самое: спасение жизней стоит денег. Хочешь спасать — плати. Или найди того, кто заплатит.

— Ладно, — произнёс я, и каждая буква этого слова скрежетала, как несмазанный шарнир. — Ваша взяла.

Штальберг моргнул. На его лице промелькнуло выражение человека, который приготовился к долгой осаде, а крепость капитулировала после первого залпа.

— Но, — я поднял палец. — У меня есть условия.

Кирилл Демидов остановился у двери кабинета и прислушался. Тишина. Отец уехал час назад, хлопнув дверью и велев горничной следить за мальчишкой. Горничная кивнула, но Кирилл знал, что через двадцать минут после отъезда отца она уходит к себе, включает телевизор на полную громкость и сидит так до его возвращения.

Говорящий бурундук. В клетке. В папином кабинете.

Дети верят в чудеса легче, чем взрослые. Кирилл поверил.

Мальчик достал из кармана ключ. Маленький, бронзовый, от кабинета — он стащил его из ящика прикроватной тумбочки отца три дня назад и с тех пор носил с собой, ожидая момента. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Дверь отворилась.

Кирилл обошёл стол на цыпочках, стараясь не задеть ни одного предмета, — папа замечал всё: сдвинутую ручку, переложенную бумагу, след пальца на полированной поверхности — и подошёл к клетке.

Бархат лежал тяжёлыми складками, свисая до самой подставки. Кирилл ухватился за край и потянул.

Ткань соскользнула с тихим шорохом и упала на пол. Бурундук сидел в углу клетки, прижавшись спиной к прутьям.