Я слушал, переводя взгляд с барона на Кобрук и обратно, и в моей голове медленно складывалась мозаика, в которой каждый кусочек занимал своё место.

Штальберг знал. С вечера знал. И не предупредил, потому что — а зачем? Зачем нервировать людей заранее, если можно организовать всё так, чтобы нервничать не пришлось вовсе? Аристократическая логика. Холодная, расчётливая, но в данном случае — работающая.

— Кстати, Илья, — барон обернулся ко мне, и в его голосе появилась новая интонация. Более деловая, без придворного глянца. — Раз уж мы остались втроём и обстановка позволяет. Есть один вопрос, который я откладывал до подходящего момента, потому что поднимать его при гостях было бы… несвоевременно.

Я насторожился. Когда Штальберг говорит «есть один вопрос», это обычно означает «есть одна проблема, которая взорвётся, если мы не займёмся ею прямо сейчас».

— Лицензии на оборудование, — продолжил барон, и при этих словах я мысленно простонал. Конечно. Лицензии. — МРТ, аппарат плазмафереза, диагностический комплекс — на всё это нужны отдельные разрешения Гильдии. И они, — он выдержал паузу, в которой помещалось всё моё разочарование в бюрократических системах обоих миров, — до сих пор не оформлены.

— Я подавала заявку две недели назад, — сказала Кобрук, и по её голосу было ясно, что она подавала заявку не только две недели назад, но и три, и четыре, и что каждый раз заявка уходила в ту бездну бумажного делопроизводства, откуда возвращаются только ответы вида «ваш запрос находится на рассмотрении».

— Знаю, — Штальберг кивнул. — Рассмотрение. Согласование. Утверждение. Повторное рассмотрение. Повторное согласование. Бумага, которая рождает бумагу, которая рождает ещё одну бумагу, и так далее, и вся эта бумажная династия будет плодиться и размножаться до тех пор, пока либо кто-нибудь не умрёт от ожидания, либо пока кто-нибудь не позвонит кому-нибудь лично и не скажет: «Хватит».

— Формально, — сказал я, и собственный голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал, — пользоваться этим оборудованием мы не имеем права.

— Формально, — повторил барон.

— Мы всем попользовались. Уже. Плазмаферез Величко, МРТ для диагностики, всё. Иначе Леопольд Константинович был бы мёртв. И никакая бумажка на свете не заставила бы меня сидеть и ждать разрешения, пока человек умирает в соседней палате.

Я произнёс это без вызова. Просто констатировал факт. Потому что это и был факт: между лицензией и жизнью магистра я выбрал жизнь, и выбрал бы снова, и снова, и столько раз, сколько потребуется.

Кобрук смотрела на меня, и в её взгляде было то сложное выражение, которое я научился распознавать за последние месяцы: смесь гордости и ужаса. Гордость за то, что в её больнице работает лекарь, который не боится нарушать правила ради пациентов. И ужас от того, что в её больнице работает лекарь, который не боится нарушать правила ради пациентов. Две стороны одной медали, и медаль эта каждый раз могла упасть любой стороной.

Штальберг отмахнулся от моих слов так, как отмахиваются от мухи, которая жужжит рядом, но укусить не может.

— Ничего страшного. Эти господа, — он кивнул на дверь, за которой скрылись магистры, — всё уладят. Поверьте мне. Им нужно, чтобы Центр работал. Им нужно, чтобы Центр гремел на всю губернию, чтобы о нём писали в газетах, чтобы Канцелярия Его Величества получала отчёты с красивыми цифрами. Спасение магистра — лучшая реклама, которую можно представить. Они скорее задним числом оформят все лицензии за один день, чем допустят, чтобы кто-нибудь узнал, что спасение произошло на не сертифицированном оборудовании. Это подорвало бы их собственную позицию.

Логика была безупречной. Я даже не стал спорить, потому что спорить было не с чем. Штальберг был прав. Бюрократическая машина Гильдии работала не на основе справедливости или здравого смысла — она работала на основе целесообразности. И прямо сейчас целесообразность была на нашей стороне.

Кобрук медленно кивнула, принимая аргумент, хотя по её лицу было видно, что ей не нравится идея зависеть от политической конъюнктуры. Мне тоже не нравилось. Но другой зависимости нам пока никто не предложил.

— Я свяжусь с Демидовым сегодня вечером, — добавил Штальберг, доставая из ящика стола толстую кожаную папку с золотым тиснением. — Формальности будут улажены в течение недели. Может быть, раньше. А пока… работайте. Лечите. Спасайте. Делайте то, что умеете. А я позабочусь о том, чтобы вам за это не прилетело.

Он произнёс последнюю фразу так просто и так буднично, что я не сразу понял, какой вес она несла. Штальберг, барон, аристократ, человек из совершенно другого мира, другого сословия, другой вселенной, только что сказал мне: «Я тебя прикрою».

Я посмотрел на него, и что-то тёплое шевельнулось внутри — там, где обычно располагалась здоровая паранойя. Непривычное ощущение. Как будто среди бесконечных шахматных партий, интриг и политических манёвров этого мира нашёлся человек, который действительно играет на твоей стороне. Не потому что ему выгодно, хотя ему наверняка выгодно, а потому что он считает это правильным.

Или я размяк от недосыпа и дефицита кофе, и мне просто мерещится человечность там, где на самом деле только грамотный расчёт. В любом случае — работаем.

Мы вышли из кабинета Штальберга, и дверь за нами закрылась с мягким щелчком, отсекая нас от мира аристократических интриг и кожаных папок с золотым тиснением. Коридор Диагностического центра после штальберговского кабинета казался непривычно простым: честная больничная реальность без политического глянца.

Кобрук шла рядом, и я видел, как она постепенно возвращается в своё обычное состояние. Расправились плечи, подобрался подбородок, спина выпрямилась — главврач заново собирала себя из деталей, как хирург собирает инструменты после операции. Каждая на своём месте, каждая отполирована до блеска.

— Илья, — она остановилась у поворота на лестницу, где коридор раздваивался: налево — к реанимации, направо — к старому корпусу. — Ты молодец. Сегодня. Говорил мало, по делу, не дерзил. Для тебя это, между прочим, достижение.

Я хмыкнул. Справедливое замечание. Обычно на встречах с начальством у меня срабатывал рефлекс, доставшийся от прежней жизни: говорить правду, которую никто не хочет слышать, в тот момент, когда её точно не нужно произносить. Сегодня я, видимо, исчерпал весь запас дерзости ещё на разговоре о лицензиях.

— Но будь настороже, — Кобрук понизила голос и чуть наклонилась ко мне, хотя в коридоре не было ни души. Привычка. Стены в больницах всегда слушают — если не микрофонами, то медсёстрами. — С этими гильдейскими нужно держать ухо востро. Сегодня они улыбаются и жмут руки, а завтра пришлют предписание на двадцати страницах с требованием обосновать каждый потраченный рубль. Я Коростелева знаю дольше, чем ты. Он не забывает. И не прощает. Особенно когда ему приходится хвалить того, кого он не сам назначил.

В её голосе не было паники — только трезвая, выдержанная годами опытность человека, который слишком часто видел, как расположение начальства оборачивается ловушкой. Кобрук не боялась за себя. Она боялась за Центр. За то, что мы построили, склеили, сколотили из ничего, из голого энтузиазма и штальберговских денег, и что в любой момент могло рассыпаться от одного неудачного отчёта.

— Спасибо, Анна Витальевна, — сказал я. — Я постараюсь не давать им поводов. По крайней мере, не сегодня.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я про себя называл «материнский скептицизм»: тёплое, но абсолютно не верящее в данное обещание.

— Вы тоже берегите себя, — добавил я, и это прозвучало серьёзнее, чем я планировал. — Штальберг прикрывает бумажную сторону, но на вас всё держится. Если вы сляжете от нервов, нам всем конец.

Кобрук фыркнула — коротко, по-деловому, так фыркают женщины, которым сказали комплимент, а они не знают, куда его деть.

— Да-да. Я железная, всем известно, — она отмахнулась, но уголок губ дрогнул. Потом её взгляд сменился, стал мягче, будничнее, как будто она переключила внутренний тумблер с «политика» на «медицина». — Кстати. Сегодня выписывают Мишку Шаповалова. Придёшь? — спросила Кобрук. — Мать очень просила. И Игорь будет рад.