Молчание могло означать, что документ не был отправлен в корзину, а изучается. Или, что более вероятно, вызывает яростные споры в тиши кабинетов на Старой площади и в наркоматах.

Мне же нужно было действовать, не дожидаясь резолюций. Право на эксперимент, выторгованное в ночном разговоре с наркомвнуделом, было моим главным козырем. Его нельзя было тратить впустую.

План, спрятанный в несгораемом шкафу, начинал обретать плоть. Я уже провел ряд совещаний, разогнав несколько особо ретивых снабженцев, привыкших работать по старинке.

В войска пошли первые приказы, ломающие шаблон мирного времени. В частности — об усилении ночных занятий, о приоритете полевой выучки над строевой, о создании в каждой дивизии учебных групп истребителей танков.

Дверь в кабинет открылась без стука.

— Товарищ командующий, — доложил адъютант, — архитектор Семенова.

Я поднял взгляд от карты Бессарабии. В дверях стояла женщина. Невысокая, в строгом синем костюме. Несмотря на несколько мужиковатый прикид, старательно причесана и ярко накрашена.

В руках у нее был объемистый планшет, папка, и свернутые в трубку большие листы ватмана. Лицо выглядело сосредоточенным, без тени усталости или неуверенности.

Она осмотрела кабинет быстрым, профессиональным взглядом архитектора. Надо полагать — оценивая помещение, его освещенность, расположение мебели и так далее.

— Проходите, товарищ Семенова. Садитесь.

Она кивнула, прошла к столу, но не села. Поставила планшет, развязала тесемки папки. Сказала:

— Благодарю вас, товарищ комкор. Я предпочитаю работать стоя, когда показываю чертежи. Если можно.

— Можно. Что у нас по Коростеньскому УРу?

«Коростеньский УР» — это было кодовое обозначение для строительства новой линии укреплений, которая проходила ближе к новой границе Союза. Она достала первый лист ватмана и развернула его на столе, прижав углы тяжелыми пресс-папье в виде пушек. Это был детальный план узла обороны. Чертеж был испещрен красными и синими пометками, стрелками, цифрами.

— Стандартный проект ДОТа типа «М» образца 1938 года, — заговорила Семенова. — Толщина лобовой стенки — полтора метра железобетона. Расчет — пятнадцать человек. Вооружение — три пулемета «Максим» в амбразурах и одна 45-мм пушка в каземате. — Она ткнула карандашом в один из объектов. — Теперь недостатки, выявленные по финскому опыту. Амбразуры слишком велики, дают опасную зону поражения. Система вентиляции примитивна — гарнизон задыхается от пороховых газов в первом же часу боя. Нет фильтро-вентиляционной установки на случай химической атаки. Ниша для боеприпасов расположена вплотную к очагу возможного пожара. Входной тамбур не имеет коленчатого скоса, прямой обстрел из пулемета может выкосить весь гарнизон при попытке входа или выхода.

Я слушал и кивал. это было то, что я хотел услышать от архитектора. Эта женщина, хоть и гражданский специалист, но, похоже, неплохо разбирается в специфике сооружения фортификационных объектов.

— Вот мои предложения, разработанные на основе ваших требований, — продолжала Семенова, накладывая сверху кальку с новыми чертежами. — Амбразуры сужены, усилены стальными коробами. Здесь, видите, скошенные «щеки» для уменьшения мертвого пространства. Вентиляция — два независимых ручных вентилятора с выводом через фильтры. Ниша для боеприпасов вынесена в отдельную, изолированную камеру с бронедверью. Тамбур — Г-образный, с поворотом на девяносто градусов. Добавлена ниша для отдыха дежурной смены. И самое главное — система подземных ходов сообщения между тремя ДОТами. Не открытая траншея, а тоннель на глубине двух метров, с вентиляцией и освещением. Это превращает узел из трех отдельных точек в единый оборонительный комплекс.

Да, я в ней не ошибся. Это было именно то, что нужно. Не революция, которую бы сразу зарубили, а грамотная, продуманная эволюция. Учитывались и возможности промышленности — никаких завышенных требований к маркам стали или бетона. Только иная, более умная организация пространства и защиты.

— Смета? — спросил я.

— Увеличивает стоимость одного объекта на восемнадцать процентов, — ответила она, не заглядывая в бумаги. Видать, помнила цифры наизусть. — Однако повышает живучесть гарнизона, по моим расчетам, в три-четыре раза. И увеличивает время удержания позиции при том же количестве людей и вооружения. Таким образом, мы экономим не в рублях, товарищ командующий, а — в жизнях.

Последнюю фразу она произнесла так же сухо, как и все предыдущие, но в ней прозвучала искренняя убежденность.

— Проект утверждаю, — сказал я. — Приступайте к разработке полного пакета технической документации для всего «Коростеньского УРа». Срок?

— Месяц. При условии, что мне дадут трех опытных чертежников из инженерного управления и полный доступ к архивным планам местности.

— Будет сделано сегодня же. Начните с наиболее угрожаемых направлений. И, Галина Ермолаевна… — я посмотрел ей прямо в глаза. — Ваша работа выходит за рамки простого проектирования. В старом споре между мечом и щитом, ваша забота — именно щит. И от того, насколько он будет прочен, зависит, сколько людей за этим щитом останутся живы. Я не терплю халтуры.

— Я не умею работать спустя рукава, товарищ командующий, — спокойно ответила она. — Если возьмусь — сделаю.

— В этом я не сомневался. Есть вопросы?

— Один. Не по проекту. По транспортному снабжению, — сказала Семенова, складывая чертежи. — Бетон, арматура, стальные листы, цемент. Все это нужно доставлять на места строительства. Я видела дороги в вашем округе. После весенней распутицы по ним не проедет и полуторка с полным кузовом. Нужно параллельно с проектированием инициировать ремонт и укрепление грунтовых дорог к будущим стройплощадкам. Иначе все эти чертежи останутся бумагой, а бетон будет схватываться на заводе в Житомире.

Она была права. Этот вопрос я уже поднимал на совещании у начштаба Ватутина, но услышал его из уст гражданского специалиста, который смотрел на проблему не с точки зрения графика наступления, а с точки зрения физической реализации.

— Занимайтесь укреплениями. Дорогами займутся другие специалисты. Это наша головная боль.

Семенова кивнула, собрала свои пожитки. Уже в дверях обернулась.

— Товарищ командующий. Я слышала, вы требуете от красноармейцев рыть окопы в полный профиль и обучаете их ночным атакам. Это несколько необычно для мирного времени.

Вообще-то это не ее дело, но женщина она, видать, умная и потому я счел нужным ответить.

— Самое мирное время то, что перед войной, товарищ Семенова. Я готовлю войска округа не к параду, а к бою. Чтобы, если придется, красноармейцы рыли эти окопы не под огнем, а заранее.

Она молча кивнула, как будто получила подтверждение какой-то своей, внутренней догадке, и вышла. После ее ухода в кабинете остался легкий запах чернил, бумаги и чего-то химического — может, фиксатива для чертежей.

Я подошел к окну. Внизу, со стороны служебного выхода, увидел, как Семенова, плотно застегнув пальто, быстро, почти по-мужски размашисто, зашагала в сторону инженерного управления, не оглядываясь и не замедляя шаг.

Деловито, целеустремленно. Ее бы в армию, в инженерные войска. Хотя может как раз и не надо. В этот момент в кабинет вошел Ватутин с папкой в руках. Его умное, полнеющее лицо выглядело озабоченным.

— Георгий Константинович, из штаба 8-й танковой дивизии. Донесение о проведении ночных учений в районе Ровно. Командир корпуса, товарищ Фотченко, жалуется, что… Зачитываю… «Подрывается основа боевой подготовки, личный состав не высыпается, падает дисциплина». Просит отменить ваше распоряжение для его соединения.

Я взял папку, пробежался глазами по тексту. Не старый еще, но уже опытный командир, привыкший к порядку, когда днем идут занятия, а вечером бойцы заслушивают политическую информацию.

Затем следуют ужин, личное время и отбой. А тут — марш-броски ночью, рытье окопов в темноте, стрельба по неизвестным целям. Понятно, что все это вызывает раздражение.