Я помолчал, переваривая услышанное, а потом усмехнулся — невесело, но с долей облегчения, которое сам от себя не ожидал.

— Я уж думал, вы реально свалили. Забрали Орлова и увезли в свою столичную лабораторию, как обещали. Разбирать на запчасти.

Серебряный посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и в его обычно холодных глазах мелькнуло уважение.

— Я знаю тебя, Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии или насмешки. — Знаю, на что ты способен, когда кто-то угрожает твоим людям. Я бы не стал тебя подставлять. Не потому, что боюсь, хотя, признаюсь, связываться с тобой — удовольствие сомнительное. А потому, что мы на одной стороне. Как бы странно это ни звучало.

— Ого! — Фырк аж подскочил у меня на плече, и его глаза стали размером с блюдца. — Вот это признание! Двуногий, ты слышал⁈ Сам Серебряный, гроза менталистов, ледяная глыба в человеческом обличье, только что сказал, что вы на одной стороне! Это надо записать и в рамочку повесить!

Я не стал отвечать Фырку, но где-то внутри, в том месте, где живут такие глупые вещи, как доверие и надежда, что-то едва заметно потеплело. Серебряный был манипулятором, циником и, вероятно, социопатом, но он был честен в одном: он никогда не давал обещаний, которые не собирался выполнять. И если он говорил, что мы на одной стороне — значит, так оно и было.

По крайней мере, пока наши интересы совпадали.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Допустим, я тебе верю. Что дальше?

Я подошёл ближе к сфере, разглядывая Орлова. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который видит хороший сон.

— Он выживет?

— Если мы успеем нейтрализовать закладку — да. Если нет… — Серебряный не договорил, но его молчание было красноречивее любых слов.

— Сколько времени нужно?

— Несколько часов. Может, до утра. Шпак и я будем работать посменно.

Я помолчал, обдумывая услышанное, а потом задал вопрос, который вертелся у меня на языке с самого начала:

— Я хочу привести сюда Веронику. Она должна знать, что её отец жив.

Серебряный покачал головой, и в его жесте была усталая категоричность человека, который уже много раз объяснял очевидные вещи.

— Нет. Её эмоции — это шум. Белый шум, который собьёт настройку и может стоить её отцу жизни. Скажи ей правду, но не приводи сюда. И больше никому ни слова. Пусть Кобрук и остальные продолжают искать «похитителей» и перекрывать выезды. Чем больше суеты наверху, тем меньше внимания к тому, что происходит здесь.

Я хотел возразить, но понимал, что он прав. Эмоции Вероники сейчас были как оголённый нерв, и любое прикосновение к этому нерву могло вызвать взрыв, последствия которого невозможно предсказать.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я передам ей. Но если с Орловым что-то случится…

— Если с Орловым что-то случится, — перебил Серебряный, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность, — это будет означать, что Архивариус сильнее, чем мы думали. И тогда у всех нас будут проблемы гораздо серьёзнее, чем гнев одной девушки.

Я нашёл Веронику в пустой палате реанимационного отделения — той самой, где ещё час назад лежал её отец. Она забилась сюда, спасаясь от толпы и суеты, и сидела на стуле у пустой кровати, обхватив себя руками, глядя на смятые простыни невидящим взглядом человека, который пережил слишком много за слишком короткое время.

Я вошёл, тихо прикрыл за собой дверь и повернул защёлку.

— Он жив, — сказал я, и эти два слова прозвучали в тишине палаты как выстрел. — Твой отец жив. Он здесь, в подвале старого корпуса. Менталисты его не похитили — они его спасают.

Вероника подняла на меня глаза — красные, опухшие, но всё ещё красивые — и я видел, как в них сменяются эмоции: недоверие, надежда, облегчение, снова недоверие.

— Правда? — её голос дрогнул. — Ты не… ты не пытаешься меня просто успокоить?

— Я видел его своими глазами. Он лежит под защитным контуром, Серебряный и Шпак работают над тем, чтобы нейтрализовать какую-то ментальную закладку, которую активировал Архивариус. Это займёт несколько часов, может, до утра, но они уверены, что справятся.

Она закрыла лицо руками, и её плечи затряслись — но это были уже не рыдания отчаяния, а слёзы облегчения, которые льются, когда самое страшное оказывается не таким страшным, как ты думал.

— Почему… почему они не сказали? Почему устроили этот спектакль?

— Потому что кругом враги, — я взял её за плечи и заставил посмотреть мне в глаза. — Вероника, послушай меня внимательно. Паразит в твоём отце был не случайным. Кто-то в этой больнице работает на Архивариуса. Кто-то, кого мы, возможно, видим каждый день. И этот кто-то не должен узнать, что менталисты никуда не уехали. Ты понимаешь, что это значит?

Она кивнула, но я видел, как в её глазах мелькнул другой страх — глубже, личнее.

— Илья… — её голос дрогнул. — А я? Во мне тоже… Архивариус и меня…

Я притянул её к себе, обнял крепко, чувствуя, как она дрожит.

— Серебряный сказал, что твоя закладка была другой, — сказал я тихо. — Не такой, как у отца. Она влияла на эмоции, на восприятие, но не давала контроля. И она уже неактивна. Ты в безопасности.

— Ты уверен? — она подняла на меня глаза, и в них плескался страх маленькой девочки, которая боится монстра под кроватью. — А если он снова… если он попробует…

— Не попрбует. Ты под моей защитой, — сказал я просто, без пафоса, как констатацию факта.

Она смотрела на меня долго, и я видел, как страх в её глазах постепенно уступает место той самой стали, которая делала её лучшей в фельдшерском отделении, которая позволяла ей сохранять хладнокровие, когда вокруг царил хаос.

— Я должна продолжать играть роль, — сказала она, и её голос больше не дрожал. — Убитая горем дочь, которая не знает, что случилось с отцом.

— Именно. Можешь плакать, можешь кричать, можешь обвинять кого угодно в чём угодно — но никому ни слова о том, что я тебе рассказал. Даже Шаповалову. Даже Кобрук. Никому.

Она смотрела на меня долго, очень долго, а потом вдруг обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — прошептала она мне в плечо. — Спасибо, что нашёл его. Спасибо, что сказал мне правду.

— Я обещал, что верну твоего отца, — ответил я, обнимая её в ответ. — И я сдержу это обещание.

Когда я вышел из палаты, оставив Веронику приводить себя в порядок перед возвращением к «роли», на душе у меня стало немного легче. Один фронт был закрыт, один тыл — прикрыт. Теперь оставался второй фронт, и имя ему было Денис Грач.

Я направился в кафе, но оно оказалось пустым — только уборщица протирала столы и ворчала что-то себе под нос о «всяких, которые мусорят и не убирают за собой». Гора яблочных огрызков, которую я видел час назад, исчезла, и вместе с ней исчез её создатель.

— Может, он свалил? — предположил Фырк с надеждой в голосе. — Понял, что его раскусили, и удрал?

— Не похоже на него. Он не из тех, кто сдаётся.

Я прошёл через переход в новый корпус, проверил кабинет-подсобку — пусто, — и уже начал думать, что Фырк прав и Грач действительно сбежал, когда увидел его.

Он сидел в холле Диагностического центра, на одном из тех модных диванов, которые поставили здесь для посетителей. Сгорбился, спрятал лицо в ладонях, и вся его поза выражала такое отчаяние, такую безнадёжность, что на секунду — всего на одну секунду — я почувствовал что-то похожее на жалость.

Рядом с ним на диване лежало надкусанное яблоко.

Я подошёл и остановился в двух шагах от него, и он, должно быть, услышал мои шаги, потому что поднял голову. Его глаза были красными и воспалёнными, как у человека, который не спал несколько суток, а может, плакал, хотя представить Грача плачущим было почти невозможно.

— Что тебе ещё надо? — спросил он, и его голос был хриплым и надломленным. — Ты победил, Разумовский. Радуйся.

Я не ответил. Вместо этого я сел рядом с ним на диван — спокойно, неторопливо, как лекарь садится рядом с пациентом, которому собирается сообщить неприятный диагноз.