— Глеб, — я посмотрел ему в глаза, не отводя взгляда, — если ты не прекратишь, я поставлю твое нахождение в команде под вопросом. Дай мне пять минут.

Мы смотрели друг на друга. Два упрямых мужика, ни один из которых не хотел уступать. В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое.

Тарасов первым отвёл глаза. Махнул рукой — жест, выражающий смесь раздражения и капитуляции.

— Ладно. Пять минут.

В новых коллективах всегда так бывает. Находятся люди, которые думают, что могут прогнуть начальство и заставить его плясать под свою дудку. Тарасов был как раз из таких. Бывший военный лекарь проверял меня на прочность. У него ничего не получится. Я знаю как управлять такими людьми.

Я взял телефон и открыл музыкальное приложение. Нашёл нужный трек — скрипичный концерт. Высокие ноты, чистые и пронзительные. Именно то, что нужно.

— Смотрите на монитор, — повторил я. — На кривую пульса. И слушайте.

Я нажал кнопку воспроизведения.

Скрипка запела.

Звук был тихим, едва слышным, как далёкий голос. Мелодия медленная, печальная.

Я смотрел на мониторы. Зелёная кривая пульса бежала по экрану ровными зубцами. Семьдесят два удара в минуту. Стабильно. Никаких изменений.

Пока.

Зиновьева нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Тарасов демонстративно посмотрел на часы. Семён стоял неподвижно, впившись взглядом в экран монитора.

Я прибавил громкость.

Мелодия стала отчётливее. Скрипка пела, переливаясь от низов к верхам, и среди потока нот раз за разом возвращалась к ней — к открытой струне «ля». Четыреста сорок герц. Нота, от которой настраивают все инструменты мира. Нота, которую скрипачка слышит тысячи раз за день.

И тогда я увидел.

Кривая пульса дрогнула. Почти незаметно для неопытного глаза. Крошечное отклонение от ровной линии, которое можно было бы списать на артефакт или помеху.

Но я-то знал, куда смотреть.

— Видите? — спросил я тихо.

— Что именно? — Тарасов нахмурился. — Я вижу нормальную кривую. Может, небольшой дрейф базовой линии, но это…

— Смотрите внимательнее. На ритм.

Кривая дрогнула снова. И снова. Мелкие колебания, едва уловимые, но отчётливые, если знаешь, что искать. Они появлялись не случайно. Они появлялись в такт музыке.

— Что за… — Зиновьева шагнула ближе к монитору, наклонилась, вглядываясь в экран. — Это синхронизация? С музыкой?

— Именно.

Я прибавил громкость ещё.

Скрипка взяла высокую ноту и держала её, вибрируя и переливаясь. Звук заполнил палату, отражаясь от стен, проникая в каждую клетку тела.

И вместе с ней завибрировала кривая на мониторе.

Это уже нельзя было списать на артефакт. Это было очевидно. Пульс подскочил с семидесяти двух до восьмидесяти. Потом до восьмидесяти пяти. Кривая задрожала, как струна под смычком.

Давление качнулось вверх. Сто пятнадцать на семьдесят пять. Сто двадцать на восемьдесят.

— Чёрт возьми, — прошептал Семён. — Оно реагирует. Её тело реагирует на музыку.

— Это артефакт, — сказал Тарасов, но в его голосе уже не было уверенности. Он цеплялся за рациональное объяснение, как утопающий за соломинку. — Помехи от динамика телефона. Электромагнитное излучение влияет на датчики…

— Проверим.

Я выключил музыку.

Тишина обрушилась на палату. Только шипение аппарата ИВЛ нарушало её.

Шшш-клац. Шшш-клац.

И кривая мгновенно успокоилась.

Пульс вернулся к семидесяти двум. Давление опустилось до ста десяти на семьдесят. Как будто ничего не было. Как будто последние две минуты — просто сон.

— Совпадение, — Тарасов покачал головой, но его голос звучал неуверенно. — Случайное совпадение. Спонтанные колебания…

— Спонтанные колебания, которые точно совпадают с моментом включения и выключения музыки? — я усмехнулся. — Глеб, ты, конечно, хирург, а не статистик, но даже ты должен понимать, насколько это маловероятно.

— Тогда что? Что вы предлагаете в качестве объяснения?

— Покажу. Иди сюда.

Я подошёл к кровати и откинул одеяло, обнажая левое плечо Инги. Бледная кожа, усыпанная мелкими веснушками. Тонкая ключица, выступающая под кожей. Ямка над ней — там, где под тонким слоем тканей скрывалось плечевое сплетение.

— Дай руку.

— Что?

— Дай руку, Глеб. Правую.

Он посмотрел на меня с подозрением, но протянул руку. Я схватил его за запястье — он попытался отдёрнуть, но я держал крепко — и приложил его ладонь к шее Инги. Чуть выше ключицы, туда, где пульсировала сонная артерия и где под слоями мышц и фасций прятался узел нервов.

— Что ты делаешь⁈ — он дёрнулся.

— Молчи и чувствуй.

Я включил музыку.

Скрипка запела снова. Ноты, чистые и пронзительные. Ля первой октавы, стандартная настройка. Четыреста сорок герц — частота, от которой настраивают все инструменты симфонического оркестра.

И частота, которая убивала Ингу Загорскую.

Я смотрел на лицо Тарасова.

И видел, как оно менялось.

Сначала раздражение. Потом недоумение. Потом… страх? Нет, не страх. Потрясение. Фундаментальное потрясение человека, чья картина мира только что треснула пополам.

Его глаза расширились. Челюсть отвисла. Он смотрел на свою руку, лежащую на шее Инги, с выражением человека, который только что увидел привидение.

— Там… — его голос был хриплым, севшим. — Там жужжит. Как… как трансформатор. Или…

Он сглотнул.

— Или как струна. Под пальцами. Глубоко внутри. Что-то… вибрирует.

— Именно.

— Дайте и мне! — попросила Зиновьева. Она бесцеремонно отодвинула пальцы Тарасова, подойдя ближе. И тоже застыла с открытым ртом. — Впервые такое вижу!

Я выключил музыку.

Зиновьева отдёрнула руку так резко, как будто обожглась. Тарасов отступил на шаг, потом ещё на один. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота.

— Что это было? — его голос дрожал. — Что, чёрт возьми, это было⁈

— Это, — я обвёл взглядом всех троих, — наш диагноз.

Я подошёл к окну и повернулся к ним лицом. За спиной темнел ночной город, редкие огни мерцали в окнах соседних зданий. Впереди — три пары глаз, ждущих объяснений.

— Физический резонанс, — начал я. — В плечевом сплетении Инги Загорской есть образование. Маленькое, размером с рисовое зерно. Скорее всего, гломусная опухоль или невринома — точный гистологический диагноз узнаем после операции, если до неё дойдёт. Образование настолько мало, что не видно на стандартном МРТ. Оно сливается с окружающими тканями, мимикрирует под нормальную нервную ткань.

— Но почему… — начала Зиновьева.

— Дайте договорить. У этой опухоли есть одна особенность. Уникальная, возможно, единственная в своём роде. Она работает как камертон. Или как микрофон, если вам так понятнее.

Я сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Определённая частота звука — в данном случае стандартные ноты скрипки, примерно ля первой октавы — заставляет опухоль вибрировать. Она входит в резонанс со звуковой волной, как хрустальный бокал входит в резонанс с голосом оперной певицы.

— И разбивается, — тихо сказал Семён.

— Нет. Хуже. Опухоль не разбивается, она слишком мала и эластична для этого. Но её вибрация передаётся на окружающие нервы. Она посылает хаотичные электрические импульсы по нервным волокнам, как молоточек бьёт по клавишам пианино.

Я показал на левую руку Инги.

— Сначала импульсы бьют по нервам, идущим к руке. Результат — спазм мышц. Такой сильный, что вывихивает пальцы.

Показал на грудную клетку.

— Потом импульсы добираются до диафрагмального нерва. Результат — паралич диафрагмы. Она не может дышать.

Поднял руку выше, к сердцу.

— В следующий раз импульсы могут добраться до нервов, регулирующих сердечный ритм. Результат — фибрилляция. Остановка сердца. Смерть.

Тишина.

Зиновьева первой обрела дар речи.

— Это… это невозможно, — но в её голосе не было убеждённости. — Опухоли не резонируют на звук. Это противоречит всем законам физиологии. Я никогда не читала ни о чём подобном…