Грач нахмурился. Это явно не та реакция, которую он ждал. Он ждал криков. Угроз. Хлопанья дверьми. Ультиматумов в стиле «или он, или я». Драмы.

А я просто сказал «понятно».

— Понятно? — переспросил он, подавшись вперёд. — И всё? Просто «понятно»?

— А что ещё?

Я оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов к центру комнаты. Не к Грачу — мимо него. Как будто его кресло было пустым.

— Твоё мнение меня не интересует, Грач. Ни как диагноста, ни как человека, ни как сына моего наставника. Если барону нравится тратить деньги на твои отчёты — пожалуйста. Его деньги, его право. Я не собираюсь обсуждать с ним кадровую политику.

Я повернулся к Штальбергу.

— Сколько вы ему платите?

Барон моргнул — вопрос застал его врасплох.

— Это… это конфиденциальная информация…

— Примерно?

— Ну… стандартная ставка для консультанта такого уровня…

— То есть раза в три больше, чем мы платим ординаторам. Хорошо. Это ваши деньги, барон. Тратьте как хотите.

Я снова повернулся к двери.

— Только не путайся под ногами, Грач. Место аудитора — в архиве с бумажками, а не в операционной. Хочешь читать отчёты — читай. Хочешь писать докладные — пиши. Но в палаты — только с моего разрешения.

— Ты не можешь мне запретить, — Грач вскочил с кресла. — Я подчиняюсь барону, не тебе. Мой контракт…

— Твой контракт не даёт тебе права вмешиваться в лечебный процесс, — я обернулся через плечо.

Грач открыл рот — и закрыл. Он не подумал об этом. Слишком увлёкся своей маленькой местью, своим театром с бутербродами и угрозами, чтобы продумать юридические детали.

— Сиди в кабинете, — я открыл дверь. — Читай отчёты. Пиши докладные. Ищи ошибки в документации. Но в палаты — только с моего письменного разрешения. И только в сопровождении кого-то из персонала. Это не обсуждается.

Я вышел в коридор.

Барон догнал меня через несколько шагов. Придержал за локоть — мягко, почти незаметно.

— Илья. На минуту.

Я остановился.

— Мы в одной лодке, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты это понимаешь, правда? Мы оба хотим одного и того же. Успеха центра. Хороших результатов. Репутации.

— Понимаю.

— Тогда доверься рулевому, — он чуть улыбнулся. — Шторм уляжется. Команда останется. А этот…

Он бросил быстрый взгляд в сторону кабинета, где остался Грач.

— Этот пригодится. Поверь мне. Я знаю, что делаю.

Я посмотрел ему в глаза. Умные, с морщинками в уголках. Глаза человека, который много повидал и многому научился.

— Понял, барон. Вы его дрессируете.

Штальберг не ответил. Только чуть дёрнул уголком губ — то ли улыбка, то ли нервный тик.

— Ладно, — я кивнул. — Я подыграю. Пусть сидит в своём кабинете, пусть пишет свои отчёты. Но если он укусит — если он хоть раз навредит пациенту или помешает работе…

— Тогда ты будешь в своём праве, — барон кивнул. — Полностью. Я не буду возражать.

Я развернулся и пошёл по коридору.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты понял, что только что произошло?

— Понял. Барон дал мне карт-бланш. Если Грач облажается — я могу сделать с ним всё что угодно, и барон не встанет на его защиту.

Дом встретил меня запахом еды и тёплым светом.

После больницы с её стерильными коридорами, холодным светом ламп и постоянным напряжением квартира казалась другим миром. Миром, где можно снять халат, расстегнуть ворот рубашки, сбросить туфли у порога и просто дышать.

Я стоял в прихожей, прислонившись спиной к закрытой двери, и слушал.

Вероника была на кухне. Я слышал, как она что-то напевает себе под нос — тихо, почти неслышно. Какую-то мелодию без слов, лёгкую и грустную одновременно. Слышал позвякивание посуды, шипение чего-то на сковороде, стук ножа о разделочную доску.

Домашние звуки. Простые, обычные. Звуки, ради которых стоило возвращаться.

Я скинул пиджак, повесил на крючок. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. И только потом пошёл на кухню.

Вероника обернулась, услышав мои шаги. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая каждый раз делала со мной что-то странное. Что-то, чему я до сих пор не нашёл медицинского объяснения.

— Ты поздно, — она не спрашивала, констатировала.

— Турнир, — я подошёл к ней сзади, обнял за талию. Уткнулся носом в её волосы. Они пахли чем-то цветочным, тёплым, домашним. — День был… насыщенным.

— Насыщенным? — она хмыкнула. — Это одно слово для этого. Я слышала другие.

— Какие?

— Катастрофическим. Скандальным. Эпическим провалом.

Она повернулась в моих руках, посмотрела мне в лицо.

— Про актёра с эпилепсией все говорят. Про то, как ты предсказал, что пациент Лескова потеряет сознание, и угадал с точностью до минуты. Про загадочного участника в капюшоне, который исчез, а потом появился и спас человека.

— Больничные сплетни работают быстрее телеграфа.

— Это называется «сарафанное радио», милый. И оно работает со скоростью света, — она протянула руку и провела пальцами по моей щеке. — Ты устал. Я вижу.

— Есть такое.

— Тогда садись. Ужин почти готов. Я сделала твою любимую — рыбу с овощами. И открыла бутылку того белого, которое ты хвалил.

Мы ели в полумолчании — первые несколько минут. Я был слишком голоден, чтобы разговаривать, слишком вымотан, чтобы поддерживать беседу. А она понимала это и не лезла с вопросами, не пытаясь заполнить тишину пустой болтовнёй.

Это было одним из многих качеств, за которые я её любил. Умение молчать, когда нужно молчать. Умение просто быть рядом, не требуя ничего взамен.

Рыба была отличной. Вино — холодным и свежим. Свечи на столе отбрасывали тёплые тени. За окном темнел вечерний Муром, мерцали огни соседних домов.

Вечер о котором мечтаешь после особенно тяжёлых дней.

Но я видел, что Вероника нервничает.

Когда первый голод был утолён и я откинулся на спинку стула с бокалом вина в руке, она заговорила.

— Я была у отца сегодня.

— Я слежу за ним.

— Я знаю. Но-о…

Она замолчала. Снова закрутила бокал в пальцах.

— Но?

Вероника подняла на меня глаза. В них было что-то, чего я не привык видеть. Страх? Тревога?

— Там был Шпак.

Я поставил бокал на стол. Медленно, осторожно.

— Шпак?

— Да. Он приехал провести повторное обследование. Говорит, это стандартная процедура. Проверка на остаточные следы ментального воздействия. Контроль динамики восстановления.

— И что он нашёл?

Вероника сглотнула. Её руки, лежавшие на столе рядом с тарелкой, чуть дрожали.

— Он был странным, Илья. Не таким, как обычно. Дёрганым. Злым. Ходил по палате кругами, бормотал что-то себе под нос, переспрашивал одно и то же по несколько раз.

Вероника отставила бокал и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно.

— Он сказал, что у него есть подозрения. Что паразит… что паразит мог быть подсажен намеренно.

Я замер с бокалом на полпути ко рту.

— Подозрения? На чём основанные?

— Какие-то косвенные признаки. Он не объяснял подробно, ты же знаешь Шпака — говорит загадками, смотрит так, будто читает твои мысли… — она осеклась. — Ну, он и читает, наверное. Но суть в том, что он с кем-то консультировался. С коллегами из столицы, кажется. Показывал им результаты сканирования.

— И что? — я поставил бокал на стол. — Они что-то нашли?

Вероника покачала головой.

— Нет. По крайней мере, он сказал, что нет. Что это только подозрения, только гипотеза. Да и он ничего не нашел.

Она замолчала. Смотрела на свои руки, на пальцы, которые нервно теребили край салфетки.

— Но он был так уверен, Илья. Так… одержим этой идеей. Как будто уже знает правду, просто не может её доказать.

Тишина. Где-то за окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез.

— Илья, — её голос дрогнул. — Мне страшно.

Три слова. Простые, тихие. И от них что-то сжалось у меня внутри — больно, остро.

Я встал, обошёл стол. Опустился рядом с её стулом и взял её за руки. Холодные. Ледяные пальцы, несмотря на тёплый вечер.