Журналисты толпились у стеклянной стены, за которой располагалась палата Лескова и Илясова. Их было много — человек двадцать, может, больше. Охрана барона сдерживала их, не подпуская слишком близко к стеклу, но это не мешало им снимать. Камеры тянулись вперёд на длинных штативах, диктофоны мелькали в руках, вспышки фотоаппаратов озаряли коридор.

Я остановился в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал.

Внутри палаты Лесков работал. И надо отдать ему должное — работал красиво.

Старик-актёр, который ещё час назад огрызался на любые вопросы и требовал оставить его в покое, сейчас улыбался и что-то увлечённо рассказывал. Его руки двигались, рисуя в воздухе какие-то фигуры — видимо, показывал размер пойманной рыбы или глубину реки.

Лесков сидел рядом, на краю кровати. Держал старика за руку — не формально, а по-настоящему, тепло. Кивал в нужных местах, улыбался в ответ на шутки, заглядывал в глаза с выражением искреннего интереса.

Идеальная картинка для журнала «Святой Целитель». Заботливый лекарь и благодарный пациент. Добрые глаза, тёплые руки, человеческое участие.

— Двуногий, — голос Фырка был насмешливым. — Он работает на камеру. Причём неплохо работает. Таланта не отнять.

— Вижу.

— И журналисты это едят. Прямо ложками. Смотри, как та рыжая строчит в блокноте. Наверняка уже заголовок придумала: «Племянник министра — лучший лекарь турнира».

— К сожалению.

Лесков был умён. Он понял, что не может победить в чисто медицинском состязании — слишком много сильных конкурентов, слишком высокие требования. Поэтому он играл в другую игру. Игру на публику и журналистов. Игру, в которой побеждает не тот, кто лучше лечит, а тот, кто лучше выглядит.

И судя по лицам репортёров, эта стратегия работала.

Меня заметили. Рыжая журналистка — та самая, с острым лисьим личиком, которая так радовалась скандалу с публичным унижением Лескова — отделилась от толпы и направилась ко мне. В её глазах горел азарт охотника, почуявшего добычу.

— Мастер Разумовский! — она подскочила ко мне, сунув под нос диктофон. — Можно несколько вопросов?

— Слушаю.

— Похоже, племянник министра справляется лучше тех кого вы отобрали, — она кивнула в сторону стеклянной стены. — Он нашёл подход к пациенту за пять минут, в то время как другие участники всё ещё возятся с анализами и ругаются с напарниками. Вы признаёте, что были предвзяты в своей оценке?

Я не ответил. Вместо этого подошёл вплотную к стеклу, здесь можно было разобрать слова, и посмотрел на палату.

Лесков продолжал беседовать со стариком. Улыбался, кивал, говорил что-то. Старик смеялся — хрипло, надсадно, но искренне.

Идеальная картинка. Но я видел другое.

Ногтевые ложа у старика приобрели синеватый оттенок. Едва заметный, почти незаметный для неопытного глаза — но я-то не был неопытным. Мочки ушей — тоже посинели. И губы — чуть-чуть, по краям.

Цианоз. Признак того, что кровь недостаточно насыщается кислородом.

И старик дышал чаще, чем должен был. Поверхностно, неглубоко. Грудная клетка едва поднималась. Он сам, наверное, даже не замечал — слишком увлёкся разговором. Но тело знало. Тело посылало сигналы.

А Лесков не видел. Он был слишком сосредоточен на «психологическом контакте», слишком увлечён своей ролью доброго доктора. Он смотрел старику в глаза, а нужно было смотреть на его ногти. Он держал его за руку, а нужно было измерить пульс и сатурацию.

Упустил физиологию за красивой картинкой.

— Двуногий, — Фырк насторожился. — Ты что-то увидел?

— Да. И это не хорошо.

— Мастер Разумовский? — журналистка не отставала. — Вы не ответили на мой вопрос. Вы признаёте, что были предвзяты к Мастеру Лескову?

Я повернулся к ней.

— Он работает на камеру, — сказал я достаточно громко, чтобы слышали все репортёры поблизости. — Красиво. Эффектно. Держит руку, заглядывает в глаза, улыбается. Идеальный материал для вашей статьи о «добром лекаре».

— И что в этом плохого? — она подняла бровь. — Пациенты ценят человеческое отношение.

— Плохо то, что он упускает главное.

Я кивнул в сторону палаты.

— Посмотрите на пациента. Внимательно посмотрите. На его ногти. На мочки ушей. На частоту дыхания.

Журналистка нахмурилась, вглядываясь в стекло.

— Я ничего особенного не вижу…

— Вы не лекарь. Вы и не должны видеть. Но я вижу цианоз — синюшность, признак того, что кровь недостаточно насыщается кислородом. У пациента нарастает дыхательная недостаточность. Скорее всего, скрытая пневмония или тромбоэмболия лёгочной артерии мелких ветвей.

Вокруг нас собирались другие журналисты. Камеры теперь были направлены не на идиллию за стеклом, а на меня.

— Если Мастер Лесков продолжит улыбаться и держать его за руку вместо того, чтобы дать кислород и измерить сатурацию, — я посмотрел на часы, — пациент потеряет сознание примерно через три минуты.

Тишина.

Журналисты переглянулись. Рыжая смотрела на меня с выражением человека, который не может решить — верить или нет.

— Три минуты? — переспросила она. — Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Двуногий, — Фырк был встревожен. — Ты уверен? Если ошибёшься…

— Я не ошибаюсь. Смотри на него. Классическая картина нарастающей гипоксии.

Я молча смотрел на палату. Считал про себя.

Минута.

Лесков продолжал беседовать. Старик отвечал, но уже медленнее, с паузами. Его голос, который раньше звучал бодро, стал тише, слабее.

Полторы минуты.

Старик поднял руку и потёр грудь. Небрежный жест, почти незаметный. Лесков не обратил внимания — он как раз рассказывал что-то, активно жестикулируя.

Две минуты.

Дыхание старика стало ещё чаще. Он побледнел — под загаром проступила нездоровая серость. Лесков наконец заметил что-то неладное, нахмурился, спросил о чём-то. Старик помотал головой, пытаясь улыбнуться.

Журналисты затаили дыхание. Камеры работали беспрерывно.

Две минуты тридцать секунд.

Старик вдруг схватился за горло. Глаза расширились, в них промелькнул страх. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только сиплый хрип.

И он начал заваливаться набок.

Лесков резко вскочил. Он метался по палате, не зная, что делать, куда бежать, за что хвататься. Уронил стетоскоп, который висел на шее. Я слышал как он кричал «На помощь! Помогите!»

Илясов, который всё это время стоял в стороне, бросился к пациенту. Хоть один из них сохранил голову.

Я повернулся к рыжей журналистке. Она смотрела на меня с открытым ртом, диктофон в её руке дрожал.

— Вопросы об объективности ещё есть?

Не дожидаясь ответа, я направился к двери палаты. Нужно было спасать старика, пока Лесков окончательно не запаниковал и не наделал глупостей.

За спиной слышались щелчки камер и возбуждённые голоса журналистов.

— Двуногий, — голос Фырка был восхищённым и немного испуганным одновременно. — Вот это было… вот это было что-то.

— Я знаю.

— Ты специально ждал, пока он упадёт? Специально дал этому случиться?

— Я ждал, пока станет очевидно, что я прав. Три минуты — это не смертельно. Потерял бы сознание, мы бы его откачали. Илясов уже там, справится с первой помощью, пока я дойду.

— Но если бы ты ошибся…

— Я не мог ошибится. А теперь все видели, что произошло. И все запомнят. Лесков, который работает на камеру вместо того, чтобы следить за пациентом. И я, который за три минуты предсказал катастрофу.

— Ты страшный человек, двуногий. Я это уже говорил?

— Говорил. Но можешь повторить.

Вечер опустился на больницу незаметно, как усталость после долгого дня.

Турнир был приостановлен до утра. Участники разошлись по гостиницам — кто-то довольный результатами, кто-то мрачный, кто-то в растерянности от того, что произошло. Пациенты были распределены по палатам под наблюдением дежурных лекарей.

Актёр с эпилепсией стабилизирован и переведён из реанимации — угрозы для жизни нет, но за ним ещё понаблюдают. Старик-рыбак получил кислород и антикоагулянты, сейчас спит под капельницей.