Или просто усталость после долгого дня?

— Двуногий, — Фырк хмыкнул. — Ты становишься сентиментальным. Это пугает. Раньше ты был холодным, расчётливым, безжалостным. А теперь смотришь на учеников с отеческой нежностью. Что случилось?

— Я повзрослел, Фырк. Или постарел. Иногда сложно отличить одно от другого.

В этом он был прав лишь отчасти. Я всегда таким был. Просто не выставлял на показ. Нужно знать момент, когда можно быть безжалостным и расчетливым, а когда показывать свою «отеческую нежность».

Наша квартира встретила меня запахом домашнего ужина и тёплым, золотистым светом.

Вероника вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. На ней был простой домашний халат, волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — мазок муки. Она выглядела уставшей, но счастливой. Как человек, который занимался любимым делом.

— Как прошло? — спросила она, подходя ближе и целуя меня в щёку.

— Тяжело, — я опустился на диван, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. — Но… продуктивно. Кажется.

— Расскажешь?

— Если накормишь.

Она улыбнулась и исчезла на кухне. Через несколько минут передо мной стояла тарелка с чем-то горячим и вкусно пахнущим — то ли жаркое, то ли рагу, так сходу и не поймешь. Но выглядело весьма аппетитно.

Я рассказывал, пока ел. О симуляции, о панике, о тех, кто прошёл, и тех, кто нет. О Лескове и его провале — как он три часа сидел с одной пациенткой, не замечая мира вокруг. О Зиновьевой и её ледяной логике. О Коровине и его мистическом чутье. О Тарасове и его военной эффективности.

И о загадочном Граче, который исчез, едва услышал своё имя.

Вероника слушала, не перебивая. Только иногда кивала, иногда хмурилась, иногда улыбалась в особенно забавных местах. Она была идеальным слушателем — тем, кто умеет молчать, когда нужно молчать, и говорить, когда нужны слова.

— Значит, завтра — пары? — спросила она, когда я закончил.

— Да, — я взял планшет со списком тридцати финалистов и положил на стол между нами. — И я пока не решил, как их составить. Кого с кем поставить, чтобы они дополняли друг друга, а не мешали.

— Покажи.

Она наклонилась ближе, просматривая имена. Её волосы касались моего плеча, и я чувствовал знакомый запах — что-то цветочное, лёгкое, родное. Запах дома.

— Вот, смотри, — я указал на одно из имён. — Зиновьева. Александра Викторовна. Главный диагност Императорской клиники в Петербурге. Умная, системная, эффективная. Но… слишком доминантная. Она привыкла командовать, привыкла, что её слушают без возражений. Поставь её с кем-нибудь слабым — она его «задавит». Заставит думать по-своему, подстраиваться под её логику.

— И что в этом плохого?

— В диагностике нужен баланс. Два одинаково мыслящих человека — это не команда, это эхо-камера. Они будут повторять ошибки друг друга, усиливать заблуждения, пропускать очевидное. Нужен кто-то, кто видит мир по-другому. Кто оспорит, поставит под сомнение, предложит альтернативу.

Вероника задумалась, глядя на список.

— А ты поставь к ней того, кого невозможно задавить.

— Например?

— Того старика-интуита. Коровина. Ты сам говорил — шестьдесят лет опыта, работает чистым чутьём, никаких учебников и алгоритмов. Его не «задавишь» никакой логикой. Он просто не поймёт, что его пытаются задавить.

Я посмотрел на неё с удивлением.

— Знаешь… это неплохая идея.

— Я знаю, — она улыбнулась. — У меня много неплохих идей. Ты просто редко спрашиваешь.

Я записал пару: Зиновьева — Коровин. Лёд и пламя. Система и хаос. Логика и интуиция. Либо гениальное сочетание, которое произведёт революцию в диагностике, либо полная катастрофа, которая закончится кровопролитием.

В любом случае — будет интересно.

— А что с этим Грачом? — спросила Вероника, заглядывая в список. — Ты говорил, он странный.

— Странный — это мягко сказано, — я отложил планшет и потёр глаза. — Он гений, это очевидно. Его отчёт был… пугающим. Он не просто решил задачу — он понял, зачем я её задал. Понял цель, механику, скрытый смысл. Это… неуютно.

— Почему?

— Потому что я не люблю, когда меня читают как открытую книгу. И потому что он врёт. Прячется. Играет в какие-то игры, смысла которых я не понимаю. Может, его вообще не допускать дальше? Он может быть… опасен.

Вероника помолчала, глядя куда-то в пространство. Я знал этот взгляд — она думала. Взвешивала. Искала правильные слова.

— Ты же сам сказал, что ищешь гениев, — произнесла она наконец. — Лучших из лучших. Тех, кто способен видеть невидимое.

— Да, но…

— Если он лучший — ты не можешь его не пропустить. Это было бы нечестно. По отношению к нему, к себе, к твоему центру. Ты бы отказался от идеального кандидата только потому, что он… странный?

Я задумался. Она была права. Как всегда.

— А если он… — я не знал, как сформулировать свои опасения. — Если он не тот, за кого себя выдаёт? Если за его играми стоит что-то… плохое?

— Если сомневаешься в нём как в человеке, — она положила руку на мою, — поговори с ним. Отдельно. Лично. После испытания. Узнай, кто он такой. Почему прячется. Что скрывает. Ты же умеешь читать людей, Илья. Посмотри ему в глаза и пойми.

Я смотрел на неё — на эту женщину, которая за несколько минут разрешила проблемы, над которыми я бился часами. Я не растерялся, нет. Ни в коем случае. Просто иногда нужно, чтобы кто-то вслух сказал то, о чем ты и так думаешь. Это всегда полезно. Прямо как в медицине.

— Ты невероятно мудрая женщина, — сказал я.

— Я знаю, — она снова улыбнулась. — А ты — невероятно упрямый мужчина. Хорошо, что мы нашли друг друга.

Она была права. Во всём.

Утро следующего дня. Девять часов ровно. Главная аудитория Диагностического центра.

Тридцать финалистов сидели на своих местах в первых рядах — свежие, отдохнувшие после ночи в гостинице, готовые к новым испытаниям. Позади них — пустые кресла, напоминание о тех, кто не прошёл. Атмосфера была напряжённой, но деловой. Все понимали: игры закончились, началась настоящая работа.

Я стоял на сцене, держа в руках планшет со списком пар.

— Доброе утро, коллеги, — начал я, оглядывая зал. — Поздравляю тех, кто прошёл первый этап. Вы доказали, что достойны быть здесь. Теперь пришло время доказать, что достойны остаться.

Внимательные лица. Сосредоточенные взгляды. Готовность.

— Сегодня вас ждёт новое испытание — «Диагностическая дуэль». Вы будете работать в парах с реальными пациентами и актерами. Сейчас я объявлю составы команд и раздам вам ваши первые…

Я не договорил.

Двустворчатые двери в конце зала распахнулись с грохотом — резко, неожиданно, как выстрел в тишине.

На пороге стоял человек.

Я узнал его мгновенно. Высокий, грузный, с отросшей окладистой бородой и маленькими злыми глазами, которые буравили меня, как сверла.

Магистр Журавлёв — глава Владимирской Гильдии Целителей. Человек, который ненавидел всё новое, всё необычное, всё, что выходило за рамки его понимания.

Его лицо было искажено гневом.

А за его спиной…

За его спиной толпились люди с фотоаппаратами, камерами, магическими кристаллами для записи. Репортёры. Журналисты. Пресса. Десяток, может, больше — я не успел сосчитать.

— Мастер Разумовский! — голос Журавлёва гремел на весь зал, отражаясь от стен и потолка. — Прекратите этот балаган немедленно!

Он шёл по проходу между рядами — медленно, величественно, как генерал, инспектирующий войска. Его трость стучала по полу в такт шагам — бум, бум, бум — как барабан на похоронах.

Финалисты замерли, не зная, как реагировать. Некоторые встали, другие остались сидеть. Все смотрели то на него, то на меня, ожидая развязки.

— В Главное Управление Гильдии, — продолжал Журавлёв, не снижая громкости, — поступила официальная жалоба! Жалоба на то, что вы, Мастер Разумовский, устроили здесь незаконное и опасное для пациентов шоу!

Вспышки камер. Щёлканье затворов. Журналисты жадно записывали каждое слово, каждый жест, каждую реакцию.