«В хаосе — ищи структуру. Не лечи, пока не понял, что лечишь».

Семён замер.

«Паника — твой враг. Она отключает мозг и оставляет только рефлексы. А рефлексы в медицине — это смерть. Думай. Всегда думай».

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё.

Сердце всё ещё колотилось, как бешеное. Руки дрожали. Во рту пересохло. Но сквозь страх начало пробиваться что-то другое.

Контроль.

«Что я знаю?» — он начал мысленно перебирать факты, как учил Илья. — «Эпидемия. Неизвестное заболевание. Высокая летальность. Карантин. Мы — единственные незаражённые лекари».

«Что мне нужно?» — следующий вопрос. — «Информация. Данные. Симптомы. Закономерности. Без них я слепой».

«Что у меня есть?» — он открыл глаза и огляделся.

Темнота. Красный свет. Перевёрнутые кресла. Люди, которые всё ещё метались у дверей, пытаясь выбраться. Вой сирены.

Ничего. У него ничего не было.

Нет. Подожди. Это не совсем так.

Его взгляд упал на стену рядом. Белый прямоугольник — план эвакуации. Бесполезный, если двери заблокированы. Но…

Семён поднялся на ноги. Подошёл к плану. Сорвал его со стены.

Перевернул.

Обратная сторона была чистой. Белая бумага, достаточно большая, чтобы писать.

На полу что-то блеснуло в красном свете. Карандаш — выпавший из чьего-то кармана в суматохе.

Семён подхватил его.

Теперь у него была «карта». И инструмент. Он будет собирать информацию. Как учил Илья. Методично, последовательно, без паники.

Из ближайшей палаты донёсся крик — протяжный, полный боли. Не паники, не страха — именно боли. Физической, ощутимой боли.

Там был пациент. Там была работа.

Семён, сжимая в руках план и карандаш, побежал на звук.

Палата была маленькой — три на четыре метра, не больше. Одна кровать, один стул, один тумбочка. Окно закрыто жалюзи. Аварийное освещение превращало всё в какую-то сцену из фильма ужасов.

На кровати лежал мужчина.

Лет сорока, может, чуть больше. Полноватый, с залысинами, с испариной на лбу. Он лежал, скрючившись в позе эмбриона, прижимая руки к животу. Его лицо было искажено болью, глаза — зажмурены.

— Больно! — выдохнул он, когда Семён вбежал в палату. — Господи, как больно… Живот… режет…

Семён остановился у двери, заставляя себя успокоиться. Его сердце всё ещё колотилось, руки всё ещё дрожали. Но он был здесь не для того, чтобы паниковать. Он был здесь, чтобы работать.

«Осмотр», — напомнил он себе. — «Как учил Илья. Методично, последовательно. Не лечи, пока не понял, что лечишь».

Он подошёл к кровати и опустился на колени рядом с пациентом. Так было удобнее — на одном уровне, без давления.

— Как вас зовут? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Мужчина открыл глаза. Они были красными, воспалёнными — то ли от боли, то ли от слёз.

— Михаил… — выдохнул он. — Михаил Петрович…

— Михаил Петрович, я лекарь. Меня зовут Семён. Мне нужно вас осмотреть и задать несколько вопросов. Вы меня понимаете?

— Да… да, понимаю…

— Хорошо. Скажите, когда началась боль?

Мужчина поморщился, пытаясь сосредоточиться.

— Час… может, полтора назад… Сначала просто мутило, как будто съел что-то не то. Потом — вот это…

Семён записал на обороте плана эвакуации: «Пац. 1. Михаил Петр. Боль в животе — 1–1,5 ч. Тошнота предшествовала».

— Где именно болит? Можете показать?

Мужчина убрал руку и указал на правую половину живота, ближе к подреберью.

— Вот здесь… и отдаёт куда-то вверх… в плечо, кажется…

Семён нахмурился. Боль в правом подреберье с иррадиацией в плечо — классический признак проблем с желчным пузырём или печенью. Но при эпидемии? Странно.

— Была ли рвота? — спросил он.

— Нет… — мужчина покачал головой. — Только тошнота. Сильная. Но не рвало.

Семён записал: «Рвоты нет».

Это показалось ему странным. При таком уровне боли и тошноте рвота обычно бывает. Рефлекторная реакция организма. Но здесь её не было.

— Температура? Чувствуете жар или озноб?

— Знобит… — мужчина снова поморщился. — И голова… голова раскалывается…

Семён положил руку на лоб пациента. Горячий. Определённо лихорадка — градусов тридцать восемь, может, больше. Без термометра точнее не скажешь.

— Диарея была? Понос?

— Нет, ничего такого…

Ещё одна запись: «Диареи нет».

Боль в животе, лихорадка, головная боль. Но ни рвоты, ни диареи. При кишечной инфекции они должны быть. При пищевом отравлении — тем более. Что-то не сходится.

— Михаил Петрович, я сейчас осмотрю ваш живот. Скажите, если будет очень больно.

Мужчина кивнул, закусив губу.

Семён осторожно положил руки на живот пациента и начал пальпацию. Левая половина — мягкая, безболезненная. Эпигастрий — небольшая болезненность, но терпимая. Правое подреберье…

— А-а-а! — мужчина вскрикнул и дёрнулся. — Больно! Очень больно!

— Простите. Уже закончил.

Семён отступил, записывая: «Резкая болезненность в правом подреберье. Симптом Мэрфи?»

Это было похоже на острый холецистит — воспаление желчного пузыря. Но при эпидемии неизвестного заболевания? Откуда?

Он продолжил осмотр — проверил рефлексы (в норме), осмотрел кожу (бледная, но без сыпи), посмотрел на слизистые (суховаты, но без патологии). Послушал сердце и лёгкие — насколько это было возможно без стетоскопа.

Когда закончил, у него был список симптомов. Неполный, но это уже что-то.

— Михаил Петрович, я вернусь, — сказал он, вставая. — Постарайтесь не двигаться. Если станет хуже — кричите.

— Вы… вы знаете, что со мной? — в голосе мужчины была надежда и страх.

Семён помедлил. Честный ответ — «нет, не знаю». Но говорить это пациенту…

— Я работаю над этим, — сказал он наконец. — Мы разберёмся.

Он вышел в коридор и прислонился к стене, закрывая глаза.

Руки всё ещё дрожали. Сердце всё ещё колотилось. Но паника отступила. Он работал. Он делал то, чему его учили.

«Один пациент», — подумал он. — «Один набор симптомов. Этого мало. Нужно больше данных. Нужно найти закономерность».

Он открыл глаза и огляделся.

Вокруг всё ещё царил хаос. Люди бегали, кричали, спорили. Кто-то рыдал в углу. Кто-то стучал в заблокированную дверь. Кто-то пытался разбить окно.

Но теперь Семён смотрел на это другими глазами.

Он видел не толпу — он видел отдельных людей. И некоторые из них… некоторые из них уже начали работать.

У входа в восточное крыло стоял высокий мужчина в военной форме.

Семён узнал его — майор Александр Тарасов, военный хирург из Петербурга. Они перекинулись парой слов перед началом.

Он не паниковал. Он командовал.

— Зона строгого контроля! — его голос — резкий, командирский, привыкший к беспрекословному подчинению — перекрывал вой сирены. — Без защиты не входить!

Перед ним стояли двое молодых лекарей — испуганных, растерянных, но готовых слушать.

— Но там больные! — возразил один из них. — Мы должны им помочь!

— И заразиться? — Тарасов посмотрел на него так, что парень отшатнулся. — Чем ты им поможешь, когда сам сляжешь через час? Думай головой, а не эмоциями!

Он уже успел оцепить вход импровизированной лентой — сорванной с какого-то оборудования. Красно-белая полоска, натянутая между стойками капельниц.

— Найдите маски, перчатки, халаты — что угодно, — продолжал он, обращаясь к своим «подчинённым». — Поищите в процедурных, в складских помещениях. Это больница — здесь должны быть средства защиты. Пока не найдёте — к больным не приближаться. Это приказ!

Парни переглянулись и побежали выполнять.

Семён наблюдал за Тарасовым с невольным уважением. Вот человек, который знает, что делать в кризисе. Который берёт контроль, не дожидаясь разрешения. Который думает на два шага вперёд.

«Триаж», — вспомнил Семён термин из военной медицины. — «Сортировка раненых по степени тяжести. Определение приоритетов. Распределение ресурсов».

Тарасов уже занимался этим. Пока остальные паниковали — он строил систему.