— Он меня связал! — подхватил Сергей Петрович, извиваясь на полу. — Он колдун! Он мне в голову лез своим колдовством, я чувствовал! Помогите, господа полицейские!

— Нога-а-а… — простонал Боренька. — Я встать не могу… он мне что-то сделал с ногой…

Капитан поднял руку, и все снова замолчали. Потом он повернулся ко мне.

— А вы что скажете, молодой человек?

Я аккуратно отстранил Веронику — она неохотно разжала руки, но осталась стоять рядом, почти касаясь моего плеча — и сделал шаг вперёд. Глубокий вдох. Спокойствие. Уверенность. Я лекарь, я знаю, как разговаривать с людьми в кризисных ситуациях.

— Капитан, меня зовут Илья Григорьевич Разумовский. Я хирург, работаю в Центральной Муромской больнице. Да, я причина этого беспорядка, не буду отрицать. Но на это были веские причины, и я готов их объяснить.

— Слушаю, — капитан скрестил руки на груди.

— Этот человек, — я кивнул на Сергея Петровича, — отец моей девушки. Он страдает острым психическим расстройством, спровоцированным, насколько я могу судить, внешним магическим воздействием. Когда я пришёл сюда, он был агрессивен, неадекватен, представлял опасность для себя и окружающих. Я был вынужден его обездвижить, чтобы предотвратить худшее.

— А этот? — капитан кивнул на Бореньку.

— Этот гражданин, — я старался говорить максимально нейтрально, без эмоций, — вмешался в ситуацию, не разобравшись в происходящем. Он напал на меня, я был вынужден защищаться. Нога у него, кстати, в полном порядке — временная компрессия нерва, уже должна была пройти. Борис… простите, не знаю вашего отчества… вы можете встать?

Боренька, который всё это время сидел на полу с видом умирающего лебедя, вдруг замер. Осторожно пошевелил ногой. Согнул в колене. Разогнул. На его лице появилось выражение недоумения.

— Я… кажется, могу… — он неуверенно поднялся, опираясь на стену. Сделал шаг, другой. — Чёрт, и правда… уже не болит почти…

— Что я и говорил, — сказал я. — Никаких травм, никаких переломов. Просто кратковременное воздействие на нервное сплетение.

Капитан смотрел на меня с каким-то странным выражением — не враждебным, скорее задумчивым. Как будто пытался что-то вспомнить.

— Постойте, — сказал он медленно. — Разумовский? Илья Григорьевич, говорите?

— Да. Мы знакомы?

— Нет, не знакомы, но… — капитан нахмурился, потёр подбородок. — Это ведь вы месяц назад спасли сына графа Ушакова? Муромский целитель во Владимире….

Я моргнул от неожиданности. Да, был такой случай на приеме у фон Штальберга. Но откуда полицейский об этом знает?

— Было такое, — осторожно подтвердил я.

Капитан покачал головой и вдруг протянул мне руку:

— Капитан Лапин, Игорь Фёдорович. Весь Муром о вас говорит, Илья Григорьевич, это я вам ответственно заявляю. Вы у нас что-то вроде местной легенды стали. Куда ни приди — везде слышишь: Разумовский то, Разумовский сё, хирург от бога, руки золотые…

Молодой сержант за его спиной энергично закивал:

— Точно, точно! Моя тёща в вашей больнице лежала, так она до сих пор всем рассказывает, как вы её соседку от какой-то заразы вылечили. Говорит — святой человек, не иначе.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был полон ехидного восторга. — Ого! Слава бежит впереди тебя, как верный пёс! Скоро автографы раздавать будешь, фотографироваться с поклонниками, интервью давать…

Я мысленно отмахнулся от него и пожал руку капитану, чувствуя себя немного неловко от такого потока комплиментов.

— Так что, — сказал я, стараясь вернуть разговор в практическое русло, — арестовывать меня будете?

Лапин хмыкнул, оглядывая комнату ещё раз — связанного Сергея Петровича, который притих и смотрел на происходящее с растерянным видом, Бореньку, который уже вполне бодро стоял на обеих ногах, его жену, которая явно не понимала, как ситуация так резко изменилась.

— Знаете что, Илья Григорьевич, — сказал он наконец, — давайте так. Я вижу, что здесь произошло какое-то недоразумение, и, учитывая вашу репутацию, я склонен поверить вашей версии событий. Но мне нужно понимать — вы уверены, что этот человек действительно болен? Что ему нужна медицинская помощь?

— Абсолютно уверен, капитан. Магическое воздействие на разум — это серьёзная штука, это не насморк, который сам пройдёт через неделю. Ему нужна специализированная помощь, и чем скорее он её получит, тем лучше будет прогноз.

Лапин задумчиво потёр подбородок, окидывая взглядом комнату — связанного Сергея Петровича, который наконец-то притих и только смотрел на нас с выражением загнанного зверя, Бореньку у стены, его жену в дверях, — и кивнул, видимо, приняв какое-то решение.

— Хорошо, тогда я бы рекомендовал вам…

Он не успел договорить.

Звук, который раздался в следующую секунду, я не спутал бы ни с чем на свете — слишком много раз слышал его в реанимационных залах, в приёмных покоях, в операционных. Хриплый, булькающий вдох человека, которому внезапно не хватает воздуха. Короткий, сдавленный крик, оборвавшийся на полузвуке. И глухой, тяжёлый удар тела о пол — так падают только те, кто уже не контролирует своё тело, кто не успевает выставить руки или хотя бы сгруппироваться.

Я обернулся раньше, чем успел осознать, что делаю, — тело среагировало на эти звуки быстрее, чем сознание успело их проанализировать. Годы работы в экстренной медицине вбивают такие рефлексы намертво.

Боренька лежал на спине посреди комнаты, раскинув руки, как человек, которого сбила машина. Он только что стоял у стены и выглядел совершенно здоровым — ну, настолько здоровым, насколько может выглядеть мужик с пивным брюхом и лицом хронического гипертоника.

А теперь его лицо стремительно теряло цвет прямо на моих глазах. Красное, мясистое, оно становилось серым, потом пепельным, потом приобрело тот характерный землистый оттенок, который я видел слишком много раз и который не предвещал ничего хорошего.

Глаза закатились, показывая желтоватые белки, а руки судорожно скребли по груди, по майке, словно он пытался содрать с себя что-то невидимое, что-то, что душило его изнутри.

— Боренька! — взвизгнула его жена таким голосом, от которого у меня заложило уши. — Боренька, родненький, что с тобой⁈ Ответь мне! Боренька!

Я был рядом с ним в две секунды, напрочь забыв обо всём остальном — о полиции, о Сергее Петровиче, о паразитах, о Веронике, обо всём на свете. В такие моменты мир сужается до одной точки, до одного пациента, до одной задачи. Всё остальное перестаёт существовать.

Упал на колени рядом с ним, приложил два пальца к сонной артерии — туда, где под тонкой кожей должна была пульсировать жизнь, где должен был биться пульс, сильный и ритмичный.

Ничего.

Пусто.

Мёртвая, неподвижная тишина под подушечками пальцев, там, где ещё минуту назад билось сердце.

Я рванул на нём майку — старая, застиранная ткань затрещала и разошлась с неожиданной лёгкостью, обнажая волосатую грудь с сизыми прожилками вен. Приложил ухо — никакого сердцебиения, никакого дыхания, только булькающие хрипы умирающего.

— Остановка! — крикнул я, уже складывая руки в замок, уже примеряясь к центру грудины, уже готовясь делать то, что делал десятки раз в своей жизни. — Полная остановка сердца! Фибрилляция или асистолия, без разницы — качать надо прямо сейчас!

Первое нажатие на грудину — сильное, уверенное, с переносом веса всего тела. Грудная клетка продавилась под моими руками на положенные пять-шесть сантиметров, рёбра скрипнули, но выдержали. Второе нажатие, третье, четвёртое.

Я считал про себя, как учили ещё в интернатуре, как делал сотни раз в реанимации: и-раз, и-два, и-три, и-четыре, и-пять… Ритм должен быть около ста компрессий в минуту — достаточно быстро, чтобы поддерживать кровообращение, но не настолько быстро, чтобы грудная клетка не успевала расправляться между нажатиями.

— Ника! — крикнул я, не прекращая работы, не сбиваясь с ритма ни на секунду. — Звони в скорую, срочно! Точный адрес, остановка сердца, мужчина за сорок, нужна реанимационная бригада с дефибриллятором! И скажи им, чтобы летели как на пожар, каждая минута на счету!