Я подошёл к столу, указал на ногу.

— Рустам Ильич, вы изолируете конечность. Полностью. Турникеты на бедро — проксимальнее раны. Канюли в артерию и вену. Замкнутый контур с перфузионным насосом. Нога становится отдельной системой, изолированной от остального тела. Как… как остров, отрезанный от материка.

Ахметов прищурился, но молчал. Слушал.

— В этот изолированный контур вы вводите тромболитики, — продолжил я. — Стрептокиназу, урокиназу — что есть в запасе. В высоких дозах, агрессивно. Растворяете тромб химически, а не механически. Тромболитик циркулирует только в ноге — туда и обратно, через насос. Он не попадает в общий кровоток, не вызывает системного кровотечения.

— А остальное тело? — спросил Ахметов.

— Остальное тело — моя забота. Артём поддерживает гемодинамику, следит за общим состоянием. А я начинаю системную гепаринизацию в общем контуре. Не в ноге — в теле. Защищаю мозг, сердце, почки от новых тромбов. Останавливаю аутоиммунную атаку стероидами.

Я сделал паузу, давая словам время дойти.

— Понимаете? Тромболитики остаются в ноге — они не попадают в общий кровоток, потому что контур изолирован турникетами. Гепарин остаётся в теле — он не попадает в рану на ноге, потому что нога отключена от общей циркуляции. Мы получаем лучшее от обоих методов без их недостатков.

Тишина. Ахметов смотрел на меня. Долго. Пристально.

Я видел, как он прокручивает план в голове. Как мысленно проходит каждый этап — канюляция, изоляция, перфузия. Как оценивает риски, просчитывает шаги, представляет возможные осложнения.

— Это… — он медленно покачал головой. — Это безумно сложно. Изолированная перфузия конечности — я делал такое при меланоме, при саркомах мягких тканей. Химиоперфузия, когда нужно дать высокую дозу препарата локально, не отравив весь организм. Но там — плановая операция. Подготовка. Специальная команда. А тут — экстренная ситуация, ночь, минимум людей.

— Справимся, — сказал я. — У нас есть вы, есть Артём, есть Славик, есть я. Этого достаточно.

— И опасно, — продолжил Ахметов, как будто не слышал меня. — Если турникет соскользнёт, если канюля сместится, если давление в контуре упадёт — тромболитик попадёт в общий кровоток. На фоне системной гепаринизации. Это будет катастрофа. Кровотечение отовсюду — из дёсен, из носа, из каждой царапины. ДВС-синдром. Смерть.

— Знаю.

— И потребует виртуозной работы. От меня — сосудистая часть, канюляция, контроль перфузии. От Артёма — гемодинамика, баланс жидкостей, мониторинг. От тебя — системная терапия, контроль свёртывания, общая координация. Все должны работать идеально. Синхронно. Без единой ошибки.

— Знаю.

Ахметов помолчал.

Я видел борьбу на его лице. Хирург в нём кричал: «Это безумие! Это не по протоколу! Это никогда не делалось в таких условиях!» Но другая часть — та часть, которая двадцать лет назад выбрала сосудистую хирургию, самую сложную и неблагодарную специальность — эта часть смотрела на задачу и видела вызов.

Вызов, от которого настоящий профессионал не может отказаться. Потом в его глазах появился блеск.

Тот особый блеск, который бывает у мастеров, когда им предлагают что-то по-настоящему сложное. Что-то, что проверит их навыки на прочность. Что-то, о чём потом будут рассказывать коллегам за кофе.

— Илья, — сказал он, и в его голосе была странная смесь раздражения, восхищения и азарта. — Ты сумасшедший. Тебя надо изолировать от нормальных лекарей, пока ты не заразил их своим безумием.

Пауза.

— Но мне это нравится.

Он повернулся к операционной сестре.

— Готовимся к изолированной регионарной перфузии! Мне нужны дополнительные канюли — артериальная и венозная, размер подберём по ходу. Турникеты. Перфузионный насос — есть в кардиохирургическом наборе, тащите сюда. И тромболитики — стрептокиназа, всё что есть в запасе. Быстро!

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты только что убедил матёрого хирурга сделать что-то, чего он никогда не делал в экстренной ситуации. На умирающем пациенте. Ты либо гений, либо…

— Либо сумасшедший, — закончил я мысленно. — Ахметов уже это сказал.

— Я хотел сказать «везунчик». Но твой вариант тоже подходит.

Следующие двадцать минут были похожи на подготовку к запуску космического корабля.

Нет, не так.

Они были похожи на подготовку к обезвреживанию бомбы. Когда каждое движение должно быть точным, каждое решение — выверенным, каждая секунда — на счету.

Операционная превратилась в улей. Люди двигались быстро, целенаправленно, без лишних слов и суеты. Каждый знал свою роль. Каждый понимал, что на кону.

Ахметов работал с сосудами. Его руки — эти руки, которые за двадцать лет сделали тысячи операций — двигались с пугающей точностью. Он выделял бедренную артерию и вену выше уровня предыдущей раны, готовил места для канюляции. Каждый разрез — миллиметр. Каждый шов — идеальный.

— Артерия выделена, — его голос был спокойным, деловым. Никакой паники, никакой суеты. — Готовлю место для канюли. Славик, держи крючок ровнее. Вот так.

Славик ассистировал — бледный, сосредоточенный, с бисеринками пота на лбу. Его руки слегка дрожали, но он держался. Разводил ткани, подавал инструменты, промокал кровь.

— Зажим. Ещё один. Лигатура.

Артём колдовал над мониторами. Его пальцы летали по кнопкам и регуляторам — проверял показатели, готовил дополнительные линии для инфузий, просчитывал дозировки.

— Давление сто пять на шестьдесят пять, — докладывал он. — Пульс восемьдесят восемь. Сатурация девяносто семь. Пока стабильно.

Я стоял в центре этого организованного хаоса, контролируя общую картину. Мой взгляд метался между мониторами — ЭКГ, пульсоксиметр, артериальное давление, центральное венозное давление. Всё в норме. Пока в норме.

— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Я слетал посмотрел на его мозг и сердце. Пока новых тромбов не вижу. Но кровь там… густая. Как сироп. Она хочет свернуться, просто ищет повод.

— Спасибо. Следи дальше. Если увидишь что-то подозрительное — сразу говори.

— Есть, босс.

— Канюля в артерии, — голос Ахметова вернул меня к реальности. Он держал тонкую трубку, введённую в просвет бедренной артерии. — Фиксирую швами. Проверка положения… Хорошо, стоит правильно.

Он потянулся к турникету — широкой резиновой ленте, которая должна была пережать бедро выше канюли.

— Турникет на проксимальную часть бедра. Затягиваю…

Он потянул за концы ленты. Сильно, уверенно.

— Затянуто. Проверка герметичности…

Пауза. Он смотрел на артерию ниже турникета.

— Есть. Пульсация прекратилась. Изоляция артериального русла полная.

— Венозная канюля? — спросил я.

— Сейчас. Выделяю вену… Есть. Канюлирую… Готово. Фиксирую.

Он соединил обе канюли с перфузионным насосом — небольшим аппаратом, который должен был гнать кровь по замкнутому контуру: из артерии в ногу, из ноги в вену, из вены обратно в артерию.

— Замыкаю контур на насос. Проверка соединений… Герметично. Запускаю насос на минимальных оборотах…

Тихое гудение. Насос заработал.

— Перфузия идёт. Контур замкнут. Нога полностью изолирована от общего кровотока.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Всё, что я введу в артериальную канюлю, будет циркулировать только в ноге и вернётся через венозную. В общий кровоток не попадёт ни капли. Теоретически.

— Теоретически?

— Всегда есть коллатерали. Мелкие сосуды, которые обходят турникет. Но при правильной компрессии их вклад минимален.

Я кивнул.

— Давление в общем контуре? — повернулся к Артёму.

— Сто на шестьдесят. Стабильно. Пульс восемьдесят четыре, ритм синусовый. Сатурация девяносто восемь.

— Хорошо.

Я глубоко вдохнул.

Момент истины.

— Начинаем. Рустам Ильич, запускайте перфузию со стрептокиназой в изолированный контур. Доза — двести пятьдесят тысяч единиц на старт, потом сто тысяч в час.