Она повела меня прочь от богов, вглубь своих владений. Мы шли по залам из сновидений и тропинкам, сплетённым из забытых детских грёз. Стены вокруг переливались и меняли очертания, то уплотняясь до мраморных сводов, то растворяясь в звёздной пыли. Я не спрашивал, куда мы идём. Ответ витал в воздухе, тяжёлый и неизбежный, как предчувствие.

Наконец мы остановились перед аркой, высеченной из чёрного базальта. За ней открывался зал, от которого перехватило дыхание. Он был бесконечно высоким, и его своды терялись в сумраке. В центре, на возвышении, стоял один-единственный хрустальный саркофаг, и от него исходил мягкий, мерцающий свет, освещавший стены, покрытые фресками невиданных существ и забытых битв.

Маб сделала шаг вперёд, и её строгая, вечно насмешливая осанка вдруг сломалась, сменившись безмерной усталостью и древней, как сам мир, печалью. Она подошла к саркофагу и положила ладонь на холодный хрусталь.

— Мой муж, — прошептала она, и её голос, обычно звонкий, как лёд, теперь был глух и полон боли. — Оберон. Повелитель Лесов, Хранитель Дикой Охоты. Падший в одной из первых битв, на заре времён, когда новый порядок только показывал свои когти.

Я посмотрел сквозь идеально прозрачный гроб. Там лежал мужчина могучего сложения с черными длинными волосами, слегка побитыми сединой. Черты его лица были одновременно и благородны, и дики. Он не казался мёртвым — скорее, спящим. На его губах застыла тень улыбки, а на мощной груди покоились руки, сжимающие рукоять меча.

— Я пыталась… — Голос Маб дрогнул, и в воздухе заплакали невидимые колокольчики. — Я пыталась вернуть его бессчётное количество раз. Искала его душу в водах Леты, взывала к Ткачихам Судеб, заключала сделки с такими Силами, о которых даже вспоминать страшно… Но мы, боги, не как люди. Наши души не перерождаются. Мы рождаемся однажды и живём вечно. И если нас уничтожают… нас больше нет. Нас нельзя воскресить, нельзя призвать обратно. Наша смерть — окончательна и бесповоротна.

Она обернулась ко мне, и по её лицу, прекрасному и нечеловеческому, текли серебряные слезы, застывая на щеках алмазной изморозью.

— Он был первым, кого я потеряла. И самым главным. Ангелы отняли у меня не просто самого любимого и дорогого — они отняли у мира его первобытную дикость, его непредсказуемость, его ярость и его радость. Я уже давно оплакала Оберона… А его тело… Я хочу отдать его тебе…

— Мне? — выдохнул я, и мир вокруг поплыл. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Отдать мне тело древнего бога? Зачем? Я всего лишь человек, случайно затянутый в игры сил, которые мне не подконтрольны. Мысль была настолько чудовищной и неожиданной, что я не мог вымолвить больше ни слова.

Маб покачала головой, и её алмазные слёзы рассыпались в воздухе.

— Не тебе, мой друг, — поправилась она, и в её голосе снова зазвучала привычная твёрдость, сквозь которую всё же пробивалась бездонная грусть. — Тому, кто прячется внутри тебя. Первому Всаднику. Чуме. Это ему нужна новая оболочка. Тело бога может вынести ту силу, что несёт в себе его сущность. Оно не рассыплется в прах, как обычное смертное тело.

Она выпрямилась, и её фигура снова обрела царственную неумолимую стать.

— Но за это, он должен принести мне нерушимую клятву: в грядущей битве, что решит судьбы мироздания, он выступит на нашей стороне.

Внутри меня всё замерло, затем я услышал его «голос» в своей голове.

— Уступи… Я буду говорить с ней.

Я закрыл глаза, сделал глубокий, дрожащий вдох и отступил, позволив Первому Всаднику управлять моим телом. Ощущение было сродни падению в ледяную пропасть. Когда моё сознание, моя воля, моё «я» ушло в глубину, уже он открыл мои глаза.

— Говори, Королева Теней и Снов, — произнёс Всадник моими губами. — Я слушаю.

Маб не отступила ни на шаг, лишь её «хрустальная» аура полыхнула так, что стало больно глазам.

— Клятва, Всадник! — её голос звенел, не оставляя места для возражений.

Она сделала шаг вперёд, и её пальцы, тонкие и бледные, провели по поверхности хрустального гроба. За ней, сквозь идеальную прозрачность, улыбался вечным сном древний, но мёртвый бог.

— Поклянись мне самой природой своего существования. Поклянись тишиной, что воцаряется после мора. Поклянись пустотой вымерших деревень и холодом очагов, в которых больше не разводят огонь. Что в час последней битвы, ты будешь сражаться на нашей стороне.

Внутри тела, которое я теперь лишь отдалённо ощущал, что-то шевельнулось. Древняя сила, апокалиптическая сущность, оценивала условия, а я уже чувствовал, что он согласится.

— Клянусь! — коротко, но веско произнёс он. — И пусть Великое Равновесие будет моим свидетелем!

Воздух в пещере сгустился и задрожал, словно подтверждая незыблемость этих слов, а затем на мгновение озарился яркой вспышкой, которая отпечаталась на моей сетчатке. Маб удовлетворенно кивнула, и выдохнула с облегчением.

— Договор скреплён! — прошелестел её голос, и в нём снова зазвенели те самые невидимые колокольчики.

Её бледные пальцы пробежались по прозрачной крышке саркофага, которая беззвучно растаяла, открыв могучее тело Оберона.

— Готовься, Всадник, — глухо произнесла Хозяйка Зелёных Холмов, — Твоё нынешнее вместилище ждет тебя.

Я почувствовал, как сущность Чумы внутри меня напряглась, собравшись в тугой узел. Я остро чувствовал одолевающие его сомнения, но отступать было некуда — клятва уже принесена. Маб подняла руку. В её ладони собрался свет, но не тёплый и живой, а холодный и безжалостный, словно свет умирающей звезды. И она направила его мне в грудь.

Боль была чудовищной, словно сила Владычицы фей вырывала из меня Чуму «с кровью и мясом». Слишком поздно я осознал, что быть сосудом Первого Всадника — это не просто дать приют какой-то там неприкаянной душе. Нет! Чума сросся с каждой клеточкой моего тела, с каждым нервным окончанием.

Ведь он, по сути, уже был мной, а я — им. Мы были едины, хоть мне и удалось с огромным трудом сохранить собственное сознание. Его уход был не просто извлечением, а настоящей ампутацией, причем совершенно без наркоза, частички моей собственной души.

Я ощущал, как та самая апокалиптическая сила, что медленно прорастала во мне, рвется наружу, разрывая на части не только мою душу, но и плоть, и само сознание. Чума цеплялся за меня, как за часть самого себя, заставляя нас болезненно агонизировать.

Неожиданно из моей груди, прямо из сердца, потянулась к саркофагу струя чёрного маслянистого дыма, смешанного с яркими искрами моей жизненной силы. Я чувствовал, что это и есть он — Первый Всадник, вырывающийся на свободу.

После того, как чёрная дымка была полностью из меня извергнута, она зависла в воздухе, злобно пульсируя в такт биению моего сердца.

Спустя пару ударов, она резко рванула к телу Оберона. Еще мгновение — и она влилась в него через слегка приоткрытые уста мертвого бога. А затем тело в гробу вздрогнуло. Пальцы рук, до этого неподвижные, стиснули рукоять меча. Закрытые веки дрогнули и медленно открылись. В пустых незрячих глазах вспыхнул огонь новой жизни.

Оберон сел и повернул голову. Его взгляд скользнул по мне, а затем остановился на Королеве Маб.

— Клятва дана! — Прогремело эхом по древней усыпальнице. — И она будет исполнена!

Маб смотрела на ожившее тело Оберона со слезами на глазах, на её лице отражалась безмерная и всепоглощающая скорбь.

А я стоял, покачиваясь, пытаясь постепенно прийти в себя. Боль утихла, сменившись леденящей пустотой и каким-то оцепенением. Впервые за долгое время я был избавлен от чьего-либо присутствия в своей голове. Один. Совершенно один: без «внутреннего голоса», без второго «я». Отныне я был по-настоящему свободным.

Я стоял, прислушиваясь к себе, и не мог поверить, что Чумы больше нет внутри меня. Никакого навязчивого шепота на грани сознания, никакого холодного чужого присутствия, подпирающего мою волю изнутри, никакого сопротивления. Лишь тихий звон в ушах и пульсация свежей, невыносимой раны на душе.