Я взял пакет.

— Изучите материалы, товарищ Чума, — сказал Сталин. — Доложите, когда будете готовы.

— Так точно, товарищ Сталин! — отрапортовал я по-военному чётко.

— Товарищ Сталин! Разрешите… — со своего места, словно подкинутый пружиной, подскочил Ваня.

— Что у вас, товарищ Чумаков? — поинтересовался Иосиф Виссарионович.

— Разрешите мне отправиться в Берлин с Романом… товарищем Чумой, — поправился он. — Я ведь тоже маг, слабый, но всё же. И подстраховать могу…

— Это похвально, товарищ Чумаков, что ви так рвётесь в бой, — по-отечески улыбнулся вождь. — Я нэ против… Но всё — на усмотрэние товарища Чумы.

— Спасибо, товарищ Сталин! Я не подведу!

План был выполнен в точности. Вернувшись на базу, мы с Ваней вскрыли пакет. Материал был изучен буквально за вечер, да и Ваня сумел-таки уговорить меня взять его с собой. Он с таким жаром доказывал свою полезность, так искренне горел желанием помочь, что я не смог отказать.

К тому же, в его магических способностях, пусть и не особо развитых, могла возникнуть реальная нужда. Одна голова, как говорится, хорошо, а две — лучше. Мы проштудировали досье на обоих оккультистов фюрера — Вилигута и Левина. Выучили наизусть планировку родового замка Вилиготенов, а в институте Левина нам и без того удалось побывать. В общем, основательно проштудировали предоставленную разведкой информацию.

Рано утром я доложил товарищам Сталину и Берии: к перемещению в Берлин готовы. После согласования с руководством операция «Погост» началась. Мы стояли у машины Трефилова, которая напряженно гудела, как натянутая струна. Профессор, бледный от бессонницы, но с горящими глазами, скорректировал последние параметры на пульте управления.

— Мощность — максимальная, — сообщил он. — До Берлина должно добить…

Мы с Ваней синхронно кивнули. Я сделал глубокий вдох, настраиваясь, а затем открыл портал. Профессор не оплошал — моего «взгляда» хватило до самого Берлина. Несколько минут мне пришлось провозиться, чтобы найти адрес, по которому проживал резидент нашей разведки.

Дождавшись подходящего момента, я подхватил Ваню под руку, и мы синхронно сделали шаг, исчезнув в сиянии портала. Мир провалился в ослепительную белую бездну, заложило уши, перехватило дыхание. На миг я почувствовал леденящую пустоту между точками входа и выхода. Но вскоре булыжная мостовая немецкой столицы ударила нам по подошвам — мы прибыли на место.

Однако, после исчезновения разведчиков портал не закрылся. Бажен Вячеславович с изумлением наблюдал, как в опустевшей лаборатории бушует настоящий вихрь из света и энергии, заставляя пространство трещать от напряжения.

Профессор резко отключил питание от агрегата, но и после этого портал не свернулся. И сквозь этот не желающий закрываться проём, с противоположной стороны, шагнули двое. Они вошли в лабораторию — двое крепких ребят с квадратными выпяченными вперед подбородками, с презрительными ухмылками на губах, «золотыми» волосами и нимбами над головой, освещая лабораторию холодным, неземным сиянием.

Их взоры, чистые, острые и безжалостные, как сверкающие алмазы, пронзили перепуганного профессора.

— Пади ниц, смертный, пред Гласом Господним! — громыхнул один из них, расправляя огромные ослепительно-белые крылья за спиной.

Звук его голоса был похож на медный горн, он не столько звучал, сколько пронизывал само сознание, заставляя, как показалось профессору, трепетать саму душу. Второй же пристально смотрел на остановленную машину Трефилова, а его рука нервно сжимала рукоять короткого меча.

Пространство вокруг нас сжалось, а затем резко вытолкнуло наружу. Я почувствовал, как под сапогами упруго отозвалась булыжная мостовая, и меня на мгновение качнуло — такова была цена путешествия сквозь миры. Я всегда ненавидел этот момент: леденящее ощущение полного растворения в великом и необъятном Ничто.

И всегда испытывал дикий, животный восторг, возвращаясь обратно в материальный мир. Мы прибыли на место. Мы были живы. Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке, но не от страха — от колоссальности момента. Мы с Ваней стояли в самом логове зверя, в сердце Третьего Рейха, в городе, чье имя стало синонимом самой чудовищной войны в истории — в Берлине.

Ваня, отпустив мою руку, сделал неуверенный шаг и схватился за фонарный столб, чтобы не упасть. Его лицо было слегка бледным, но глаза сияли нешуточным возбуждением.

— Ничего себе перелет… — выдохнул он, сглатывая тягучую слюну. — Даже повело немного… В прошлый раз полегче было…

Я кивнул, стараясь совладать с собственным дыханием. Я помнил, что Ване уже доводилось путешествовать порталом, но в тот раз я пользовался магией, подаренной мне Королевой Маб — древней повелительницей фей. А у такого древнего существа опыта будет куда поболе моего. Ну, ничего, не сразу Москва строилась.

Пока Ваня приходил в себя, я окинул улицу внимательным взглядом. Нас поглотила неестественная, гнетущая тишина зимнего берлинского утра. Нас окружал совсем иной мир, не похожий на нашу суровую и аскетичную Москву, откуда мы только что прибыли.

Мы стояли на аккуратной, чисто прибранной улочке, застроенной уютными частными домами под островерхими черепичными крышами. Каждый домик, казалось, сошел с рождественской открытки: аккуратные фасады, фамильные таблички на воротах, балкончики укутанные снежным кружевом.

Улица спала глубоким, неестественно безмятежным сном. Снег, пушистый и нетронутый, толстым слоем лежал на крышах, козырьках над уютными крылечками, на аккуратно подстриженной живой изгороди и опустевших клумбах. В призрачном свете фонарей снег искрился и переливался миллионами крошечных бриллиантов.

Из труб поднимались ровные столбы дыма, расплывающиеся в холодном неподвижном воздухе. Воздух был холодным, звонким и пахнул дымом из труб — сладковатым ароматом горящего дерева, столь непривычным для нашего носа, привыкшего к торфу и углю.

Окна в домиках были темными, лишь в одном или двух угадывался тусклый, приглушенный абажурами свет. Тишина стояла абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь далеким, приглушенным гулом спящего города да скрипом нашего собственного шага по свежевыпавшему снегу.

Здесь была какая-то сюрреалистичная и леденящая душу идиллия. В этом было что-то от сказки, от игрушечного, почти ненастоящего мира, далёкого от войны. Но сказка была обманчива. Идеальный порядок, чистота и безмолвие навевали не умиротворение, а тревогу. Словно всё вокруг замерло в ожидании какого-то приказа, в ожидании беды.

Я одернул шинель, сбившуюся в портале, и расправил плечи, приняв вид уверенного в себе офицера вермахта, идущего по своим делам. Под ногами предательски хрустел снег, и каждый звук казался неестественно громким в этой мертвой тишине.

— Вань, с этого момента общаемся только по-немецки, — тихо произнёс я, окидывая Ваню оценивающим взглядом. На нём форма немецкого обер-лейтенанта сидела безупречно.

— Ja, Herr Hauptmann, — кивнул он, стараясь придать своему лицу надменное и пустое выражение истинного пруссака, и у него это неплохо получилось.

Мы неторопливо двинулись к одному из домиков, чей номер совпал с тем, что я запомнил из материалов Берии. Дом был таким же безупречно ухоженным и безмолвным, как и все остальные. Оставалось только надеяться, что наш резидент, человек по кличке «Шульц», получил сообщение из «Центра» о нашем прибытии.

Дойдя до калитки, я на мгновение задержался, делая вид, что поправляю перчатку. Глазами я уже искал и находил необходимые детали: припорошенное снегом окно на втором этаже, где, по сообщённым мне данным, должен был находиться условный знак — цветок в окне, предупреждающий о провале явки.

Цветка на окне не было, а я вдруг почувствовал себя героем «Семнадцати мгновений весны», где был использован подобный сигнал. Выходит, не на пустом месте этот знак провала использовал в своем произведении Юлиан Семёнов. Только я, в отличие от профессора Плейшнера, постарался убедиться, что нам ничего не угрожает.