Над его головой горела иконка первого сорта. Яркая, переливающаяся всеми цветами радуги, символ высшего признания Светлой Системы. Но сейчас эта иконка казалась мне не наградой, а ошейником.

— Это ещё кто такой? — герцог кинул на меня недовольный взгляд.

— Отец, это мой личный целитель и охранник по совместительству, — ответил Аксаков-младший.

— С каких пор тебе, старшему ликвидатору Самарского региона, нужен охранник? — недовольно буркнул герцог. — Или ты с потерей сорта растерял все свои силы?

— Отец…

— Пусть выйдет, — отрезал герцог. — Ты же сам говорил, что у тебя личный разговор. И у тебя пять минут на объяснения.

— Отец, я настаиваю, чтобы он присутствовал, — помотал головой Аксаков-младший. — Это очень важно, чтобы он остался.

Герцог прищурился, переводя взгляд с сына на меня и обратно. Я чувствовал, как его аура давит на меня — тяжёлая, мощная, привыкшая подчинять. Первосортный аристократ с десятилетиями опыта против третьесортного целителя. Расклад так себе, честно говоря.

— Интересно, — медленно проговорил герцог. — Очень интересно. Целитель, значит. Третьего сорта. И ты настаиваешь, чтобы он присутствовал на личном разговоре. Либо ты совсем рехнулся после понижения, либо…

Он замолчал, продолжая сверлить меня взглядом. Я выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжималось. Что-то подсказывало мне, что герцог не так прост, как кажется. Он явно что-то подозревает, что-то чувствует. Может быть, у него есть какой-то навык на распознавание лжи или скрытых способностей?

— Отец, — тихо проговорил Аксаков, — то, что я хочу тебе рассказать… это касается Системы. И Владимир — часть этого.

— Ну-ка поясни, — герцог уперся руками в стол и снова окинул меня хмурым взглядом, — Что ты хочешь сказать о сис… Кхм… Великой Светлой Системе?

— Я… — граф замялся, явно пытаясь подобрать слова. Да и вообще, так далеко мы не планировали и потому он даже не представлял, чего бы такого сообщить отцу.

Тогда как у меня только что родилась на удивление шикарная идея. Настолько шикарная, что я не смог сдержать улыбку и даже чуть не рассмеялся.

Сделай это, Вова! — прокричала мне в левое ухо Тёмная, но я и так уже всё решил.

Рискованно? Определенно. Глупо? Ну да, местами может так показаться. Но ведь это действительно может сработать!

Под удивленные взгляды графа и герцога взял со стола ручку и бумажку, после чего набросал пару строк и показал их Аксакову-младшему.

— Вова… Сейчас не до шуток, — помотал он головой, ознакомившись с текстом.

— Говори, — отрезал я, — Так надо.

— Эх… — вздохнул он, но в итоге все же решил довериться. Видимо, Тёмная заставила. — Отец. Я давно хотел сказать, что Светлая Система — та еще мразь.

— Сын. — сжал кулаки герцог, — А ну молчать! — процедил он сквозь зубы, — Ты же знаешь…

— А еще, у меня для тебя стих. — не обращал на него никакого внимания Георгий, — Светлой системе всё нипочём, выжрет говна — и лицо кирпичом. Правда в оригинале там совсем не лицо, но ты понял, — он укоризненно посмотрел на меня, а я лишь развел руками. Ну а что сказать по этому поводу? Я как бы не поэт, что первое пришло в голову, то и написал.

Герцог тем временем стоял и смотрел куда-то в пустоту перед собой, а его лицо стремительно менялось. Если поначалу он был красный как рак, то теперь на лице появилась нездоровая бледность…

— Нет… — замотал он головой, — Нет… Я не буду, — испуганно залепетал Аксаков-старший, но вдруг на его лице появилась ухмылка, — Правда? Ну так давай, мне плевать, — оскалился он и взгляд его снова стал осмысленным. Он посмотрел на сына, подмигнул его, и в следующий момент завалился на спину, потеряв сознание.

Я сразу бросился к нему, но пальцы так и не смогли нащупать пульс.

— Вова! — прорычал граф, — Зачем? Ты же знал, что он или убьет нас после такого, или сам умрет!

— Знал, — пожал я плечами, — Навык сработал, всё хорошо. А теперь неси топор. Вон, на стене висит…

— Какой нахрен топор? — заорал Аксаков, глядя на мёртвое бледнеющее тело своего отца. — Вова, сделай что-нибудь!

Я никогда раньше не видел графа в таком состоянии, и надо сказать, зрелище было не из приятных. Человек, который всегда держал себя в руках, который сохранял хладнокровие даже в самых паршивых ситуациях, теперь метался по комнате как загнанный зверь, хватаясь то за голову, то за мебель, то за моё плечо.

Впрочем, паника его была вполне объяснима. Не зря же существует негласное правило, что врачи стараются не иметь дело с родственниками, особенно ближайшими. Оперировать родного человека — врагу не пожелаешь, там эмоции перекрывают рассудок напрочь, руки трясутся, в голове туман, и в итоге такой врач допустит немало ошибок, которых в нормальном состоянии никогда бы не совершил.

Но я герцогу не родственник и даже не друг, так что мне паниковать не с чего. Встал, огляделся в поисках чего-нибудь подходящего и обнаружил на стене золотистый топорик с гравировкой. Явно подарочный, какая-нибудь памятная вещица от благодарных подданных или партнёров по бизнесу, и весил он достаточно, чтобы использовать по назначению.

— Вова, ты что делаешь? — голос Аксакова сорвался на визг, когда я снял топор со стены и вернулся к телу его отца.

— Работаю, — коротко бросил я, закатывая рукава.

Первым делом пропустил волну целительской энергии по телу герцога, и результат оказался весьма информативным. Сердце остановилось, это было очевидно и без диагностики, но причина смерти стала ясна только сейчас. Проклятая система не стала мелочиться и ударила по самому уязвимому месту — по проводящей системе сердца, той самой сети нервных волокон, которые отвечают за правильное и ритмичное сокращение миокарда.

Умная сволочь, эта Светлая. Если бы она попыталась просто остановить сердце, закупорив коронарные артерии или вызвав спазм сосудов, у меня было бы больше времени. Да, мышечная ткань начала бы испытывать ишемию, но процесс некроза кардиомиоцитов — дело не мгновенное, там есть окно в несколько минут, когда повреждения ещё обратимы.

Но поражение синоатриального узла и пучка Гиса — это совсем другая история. Без электрических импульсов сердце просто не знает, когда ему сокращаться, и превращается в безвольный кусок мяса.

Взмах топором, и грудина раскололась надвое с неприятным хрустом. Ещё пара ударов, уже послабее, чтобы расширить доступ и не повредить то, что под ней. Золотое лезвие оказалось достаточно острым, чтобы справиться с костной тканью, хотя для операционной, конечно, инструмент не самый подходящий.

— Да что ж такое… — Аксаков побледнел и отшатнулся, глядя на то, как я раздвигаю руками рёбра его отца.

— Не время блевать, — рыкнул я, погружая руки в рану. — Иди сюда, будешь помогать.

Перикард, это такая тонкая серозная оболочка, окружающая сердце, поддался легко, я просто разрезал его канцелярским ножом, который нашел тут же на столе. Под ним обнаружилось само сердце, неподвижное, бледно-серое, уже начинающее терять тургор из-за отсутствия кровообращения.

Обхватил его ладонями, стараясь правильно распределить давление, и начал ритмичные сжатия. Прямой массаж сердца — процедура, которую в моём прежнем мире мало кто умел делать правильно, но я периодически практиковал её на манекене, чтобы движения были автоматическими. Сжал, отпустил, сжал, отпустил, примерно шестьдесят-восемьдесят раз в минуту, имитируя нормальный сердечный ритм. Вообще, это примерно как корову доить, только немного по-другому.

— Аксаков! — рявкнул я, не прекращая массаж. — Хватит стоять столбом! Делай искусственное дыхание!

— Что?.. — граф моргнул, явно не понимая, чего от него хотят.

— Дыши за него! У него грудная клетка вскрыта, сам он это делать не сможет! Запрокинь голову, открой рот, вдувай воздух каждые пять секунд!