Я глубоко вздохнул, а после усмехнулся:

— Для начала — научиться этим даром управлять. Потому что, если дар «проснулся» — от него уже так просто не откажешься. А во-вторых, — продолжал я, глядя на Акулину с отцовской теплотой, хотя кровного родства между нами не было, — ты не одна. У тебя есть мы. И ты не просто девушка с неожиданным даром — ты ведьма. Настоящая. Сильная. И, судя по тому, как быстро ты начала прогрессировать… Даже сама инициировалась — у тебя впереди будет нелёгкий, но удивительный путь.

Акулина смотрела на меня широко раскрытыми глазами — в них читались и страх, и надежда, и какая-то странная грусть.

— Я… ведьма? — прошептала она. — Но я ведь ничего не умею! Я боюсь… Я могу кого-нибудь нечаянно ранить…

— Боишься — это здорово! Это значит, что ты ко всему подходишь с умом, — тихо сказал я, беря ее за руку. — Умная ведьма — это сильная ведьма. Ведь даже слово ведьма происходит от слова ведать — знать. А страх… Страх — это не слабость. Это нормальная реакция любого живого существа на потенциальную опасность. А я не знаю ничего, что было бы опаснее магии.

Глаша тоже наконец-то пришла в себя. Она сжала мою ладонь, потом потянулась к дочери, осторожно, словно боялась спугнуть что-то весьма хрупкое в их отношениях.

— Ты моя дочь, — сказала она твёрдо. — И ты не одна. Мы пройдём это вместе. Роман же как-то справился со своим даром, не зная о нём практически ничего… Теперь он поможет тебе, да и я в стороне не останусь…

— Да, — согласился я, решив не откладывать обучение Акулины в долгий ящик. — И начнем с самого главного — с контроля. Магия — это не вода, текущая из крана, которую можно включить и выключить. Это река. Глубокая, быстрая. Если ты не научишься ею управлять, она унесёт тебя, и может даже утопить. Но если ты поймёшь, где её «русло», почувствуешь её ритм, её направление — она станет частью тебя, твоим помощником, оружием и щитом.

Акулина нервно сглотнула:

— А если я не справлюсь?

— Ты обязательно справишься! — заверил я девушку. — А все мы тебе поможем! И не забывай — у нас еще имеется Вольга Богданович. Вот уж кому не занимать знаний о магии — так это ему.

Неожиданно магический ветер перестал трепать тяжелые складки балдахина. Обрывки тьмы и остатки печати, висевшие в пространстве, окончательно растворились. Я встал, подошёл к окну и распахнул створку. В комнату ворвался осенний ветер, свежий и чистый, с запахом влажной земли и далёкого дыма.

— Сегодня мы отдохнём, — объявил я, — я тоже сильно выдохся… Начнем завтра… Всё завтра…

Тем временем за окном небо окрасилось в золотисто-розовые тона. Солнце вставало над Пескоройкой, озаряя разрушенные стены, старые могилы, облетевшие голые деревья и вечно зелёные корабельные сосны. Жизнь шла дальше своим чередом.

— А что мы будем делать завтра? — спросила Акулина.

— Учиться, учиться и еще раз учиться! Как завещал нам великий Ленин! — усмехнувшись, продекламировал я строчки цитаты вождя, знакомые всем в Советском Союзе.

Глаша весело фыркнула, и напряжение в комнате наконец-то рассеялось. Я с любовью посмотрел на Глашу, на Акулину, на осенний сад, в который выходило окно спальни, на наш общий доме, который, несмотря на всё произошедшее, стоял до сих пор. И вдруг понял — я больше не боюсь смерти. Ведь она — совсем не конец. Она — лишь начало нового пути. И это мне сумели наглядно показать Глория и Черномор.

— Постой, Ром… — с удивлением произнесла Глафира Митрофановна. — А когда ты успел бороду отрастить? — Она протянула руку, чтобы убедится в наличииреальной растительности на моём лице, но внезапно вскрикнула — её живот неожиданно дёрнулся.

— Ой!

Я мгновенно очутился рядом.

— Что⁈ Что случилось?

Она схватила мою руку и прижала к своему животу.

— Он… он опять «отозвался»…

Под моими пальцами что-то дрогнуло — лёгкий толчок, будто ребёнок пытался понять, что происходит.

Акулина тоже замерла.

— Мам… он…

— Он чувствует тебя, — прошептала Глаша. — И твой дар — тоже…

Мы переглянулись. Чтобы это могло значить?

— Интересная реакция… — медленно произнёс я, не отрывая руки от живота Глаши. В глубине души я опасался, чтобы наш ребёнок вновь не принялся «чудить», поскольку заручиться помощью прародителя на этот раз не получится. — Видимо, магия Акулины каким-то образом пробудила и его…

Акулина потянулась к нам, её глаза горели смесью страха и любопытства.

— Можно я… тоже попробую?

Глаша кивнула, и Акулина осторожно прикоснулась к животу матери. Прошло несколько секунд — и вновь ощутимый толчок.

— Ой! — Акулина отдернула руку, но тут же снова положила её, широко улыбаясь. — Он… он как будто знает меня!

— Либо знает, либо просто реагирует на нашу энергию, — задумчиво ответил я. — Но факт остаётся фактом — он очень сильный одарённый. Даже сейчас, находясь в утробе матери.

Глаша тяжело вздохнула, но на этот раз в её глазах светилось спокойствие.

— Ну что ж… пусть будет… как будет…

— Ма-а-ам… Мама! Что… это? — прошептала Акулина, не отрывая рук от живота Глаши, но ее глаза расширились от изумления и настороженности.

Я тоже почувствовал это «присутствие» — древнее и тяжёлое ощущение чужеродной силы, отдающей сложной и многогранной смесью — густой, сладковато-тлетворной, пропитанной специями и пряностями. Я уже встречался с подобным проявлением силы, столь явственно отдающей «индийскими мотивами». Эта магию была одновременно чужой, но в то же время… родственной и Глаше, и Акулине, и нашему ребёнку.

— Это Афанасий… — выдохнула Акулина, и ее пальцы впились в мою руку.

Я резко обернулся к ней:

— Да, это Афанасий! Ты что, его слышишь?

Я пристально посмотрел на девушку, попутно читая её мысли. И я знал ответ, еще до того, как она мне его озвучила.

Да… — прошептала Акулина, и её голос дрогнул. — Слышу. Он… он говорит. Но не слова… но я как-то его понимаю. Его голос звучит как эхо в моей голове… но он… как бы… он внутри мамы… — Глаша прервала свою сумбурную речь, судорожно втянув воздух широко раскрытым ртом, а ее и без того бледное лицо побледнело ещё сильнее. — Так прадед Афанасий… жив?

— Нет. — Я покачал головой. — Он умер. Но отчего-то не ушёл… Остался… Я не встретил его душу в потустороннем мире…

— В каком еще потустороннем мире? — Неожиданно вцепилась в меня Глаша железной хваткой. — Ты же ушел с Вольгой Богдановичем и отцом Евлампием в родовой храм… Или я чего-то не знаю?

— Ты много чего не знаешь, любимая, — произнёс я, печально усмехнувшись. — Мы пытались вызвать души погибших, чтобы узнать, куда могли пропасть их дары… Ну, один мы уже нашли, — я отвлекся от повествования, взглянув на дочь Глафиры Митрофановны. — Дар Глории перешёл к Акулине…

— Не отвлекайся! — попросила меня Глаша. — Как ты оказался в мире мертвых?

— На наш вызов ответили не души погибших, а вечно старый лодочник — Харон. И чтобы пообщаться с ними, мне пришлось на одну ночь заменить Перевозчика… — И я вкратце рассказал о своих ночных похождениях в потустороннем мире.

По стремительно меняющемуся лицу Глаши я понял, хорошо, что это приключение уже закончилось. Иначе, отхватил бы я проблем. Понимаю, что она за меня переживает, но иначе поступить я не мог. Однако, на данный момент перед нами стояла совершенно иная задача — не выяснение отношений, а попытка разобраться, что же на самом деле случилось с Афанасием.

— Говоря «он внутри мамы», что ты имела ввиду? — переспросил я девушку. Мои попытки «услышать» Афанасия — провалились. Его слышала только Акулина. Почему — сказать сложно, возможно, из-за родственной крови и свежеприобретённого дара. — Он ещё здесь? — уточнил я.

— Он здесь… — прошептала Акулина, её глаза на миг затуманились, когда она взглянула на мать. — Я даже могу видеть его… Он до сих пор «в маме»… Вот здесь… — И она указала руками на её живот.

— В ребёнке? — испуганно ахнула Глаша, прикрыв руками живот, словно этим хотела защитить нашего ребёнка от опасности.