— Мы с Матиасом составим вам компанию, — неожиданно предложил Каин. — Леший проведёт нас через чащобу, а мы постараемся, чтобы Романа никто не отвлекал.

Матиас, молчавший всё это время, лишь кивнул.

— Это разумно, — кивнул Фролов к удивлению остальных. — Лишние стволы… простите, лишние клыки в такой дороге не помешают.

Решение было принято. Я чувствовал, как на плечи ложится тяжёлый, невидимый груз. Эти люди — мёртвые, живые, и не совсем живые — спорили, переругивались, но сейчас они были едины. И всё это — ради меня. И ради той цели, которую я должен был выполнить. Сейчас мы были настоящей командой!

Я снова посмотрел в окно. Сумерки окончательно поглотили лес, превратив его в чёрную, бездонную стену. Где-то там, за тысячу вёрст, горели города и гибли люди. И мне предстояло шагнуть в эту тьму, чтобы попытаться остановить хотя бы часть этого ада.

Глафира встала.

— Ну, что зря время тянуть? Пойдём, Ром, я тебе покажу, с чем тебе предстоит иметь дело. Остальные — постарайтесь отдохнуть.

— Выдвинемся с рассветом, — произнёс я, отодвигая стул и поднимаясь на ноги.

А девиз пионеров больше не казался мне таким уж неуместным. Просто готовность теперь была другого рода. Не к костру и песням, а к боли, смерти и войне. Но я был ко всему этому готов. Как говорится — как пионер!

Глафира Митрофановна двинулась к выходу из зала, и я послушно поплелся за ней. Её стройная фигура, казалось, не шла, а плыла по коридорам старого особняка, и я едва за ней поспевал. Черт, как же мне хотелось обнять её покрепче и… Но, сейчас не время. Скорей бы уже разобраться со всем накопившимся дерьмом, и наслаждаться тихим и семейным счастьем…

Мы спустились в подвал, который был не сырым и мрачным погребом, а скорее напоминал филиал дедулиной лаборатории. Воздух густо пах сушёными травами, металлом и озоном. На дубовых стеллажах стояли склянки с причудливыми жидкостями и непонятным содержимым, странные артефакты и причудливые обереги — в общем, колдовской хрени здесь хватало.

В углу, на обычном гвоздике висел оберег, плетёный из ниток, перьев и прочего животного и растительного мусора. Нечто подобное я и сам изготавливал для защиты от действия на людей магии Лихорука. В этот же оберег был искусно вплетен некий артефакт из темного металла, похожего на чугун, и инкрустирован сложной мозаикой из крошечных серебряных рун, которые словно светились изнутри холодным, мерцающим светом. И еще я заметил встроенный в него кристалл накопителя.

Глаша сняла оберег с гвоздика и протянула его мне. Металлический артефакт оказался на удивление тёплым и живым на ощупь.

— Как это работает?

— Ты наденешь его под рубаху. Он будет ограничивать твой дар, впитывать его излишки, если вдруг наступит неконтролируемый выброс. Хотя, я недеюсь, что ты со всем справишься и без него.

— Постараюсь, родная, — произнёс я с глупой улыбкой. Я готов был вот так стоять и слушать мою любовь хоть сотню лет подрял.

— Но ёмкость накопителя не безгранична, — вернула меня Глаша в суровую реальность. — Когда почувствуешь, что тепло сменится жаром, а сам артефакт завибрирует — значит, кристалл-накопитель близок к переполнению. Это и есть твой критический момент. В этот миг ты должен будешь сознательно высвободить накопленную энергию. Повторяю, сознательно и контролируемо! Понял?

— Да понял я, Глаш, понял, — отмахнулся я, пытаясь обнять супругу.

— Но, не обманывайся, — она ткнула пальцем мне в грудь, проигнорировав попытку. — Дар никуда не делся. Сила просто копится. С каждым твоим шагом, с каждым ударом сердца. И чем дольше ты его сдерживаешь, тем мощнее будет прорыв. Твоя задача — чувствовать, как растет это давление.

— Пока никакого давления, — фыркнул я, надевая оберег на шею.

— Это пока…

Потом Глаша вручила мне ещё и небольшую кожаную суму, туго набитую склянками.

— Укрепляющие. По одной в сутки. Не больше. Всё ясно?

— Так точно, товарищ комиссар! — по-армейски отбарабанил я.

Глаша снова тяжело вздохнула, но в уголках её губ наконец-то появилась долгожданная улыбка.

— Пойдём — тебе нужен отдых. Хотя бы пара часов…

Я кивнул и последовал за ней, крепко сжимая в руке кожаную суму. В нашей небольшой, но удивительно уютной спальне пахло старым деревом, воском и той особой тишиной, что возможна только в домах с очень толстыми стенами. В центре стояла массивная кровать с горой подушек. Глафира потянулась к магическому светильнику у изголовья, чтобы его выключить, но я остановил её, мягко взяв за запястье.

— Пусть посветит ещё секунду, — попросил я. — Хочу запомнить тебя такой…

Она не стала сопротивляться. Свет лампы мягко очерчивал её профиль, делая кожу еще более бархатистой, чем она была на самом деле. А в её глазах, таких глубоких и серьёзных, плавали золотые искорки. В этот миг она была не гениальным разработчиком магических заклинаний или строгой докторшей-доцентом, а просто моей любимой женой. Той, ради чьей улыбки я был готов перевернуть небо и землю и выдержать любую боль.

Я притянул её к себе и поцеловал. Сначала легко, почти нежно, ощущая под губами теплоту её кожи, а потом со всей страстью и отчаянием человека, который знает, что завтра может и не наступить. Она ответила с той же силой, её пальцы вцепились в мои плечи, словно она боялась, что я растворюсь в воздухе.

— Возвращайся… — выдохнула она, отрываясь. Её голос был низким и хриплым от нахлынувших чувств. — Возвращайся ко мне… к нам… живым! Слышишь?

— Я всегда возвращаюсь к вам, — прошептал я, касаясь лбом её лба. — Вы и есть смысл моей жизни.

Она ещё секунду постояла, закрыв глаза, потом резко выпрямилась, снова становясь собранной и деловой.

— Ложись. Тебе надо поспать, хоть немного — твой организм слишком слаб после всех метаморфоз.

— Эх! Жаль, что нам сейчас недоступны другие способы… э-э-э… восстановления сил, — тонко намекнул я на интимную близость и дерзко подмигнул.

Глафира фыркнула, а в её глазах мелькнула тёплая искорка.

— И не мечтай! Даже, если было бы можно — ты на строгом постельном режиме! Так доктор прописал.

Она потушила светильник, и комната погрузилась в мягкий полумрак, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы. Я покорно улёгся на спину, чувствуя, как приятная прохлада постели обволакивает усталое тело. Оберег на груди пульсировал едва заметным, ровным теплом.

Я ожидал, что Глаша уйдёт — у неё всегда находились дела: от изучения древних фолиантов до вполне современных экспериментов с магией. Но вместо этого она легла рядом, повернувшись на бок, и положила руку мне на грудь, прямо поверх оберега. Её ладонь была прохладной и удивительно легкой.

— Спи! — тихо приказала она. — Я побуду с тобой.

Её дыхание постепенно выровнялось и стало глубоким, но я чувствовал — она не спит. Она слушала ритм моего сердца, отслеживая малейшие изменения в моём состоянии, как всегда — и учёный, и целитель, и любящая женщина в одном лице. От её присутствия напряжение последних дней наконец-то стало отпускать. Веки налились свинцом.

А потом меня накрыло тёмной, бездонной волной забытья, и я впервые за долгое время уснул без привычных кошмаров. Только ощущение её руки на груди, словно наличие самого надёжного оберега в мире, не отпускало меня до утра.

Рассвет только-только начинал закрашивать небо в свинцово-серые тона, когда мы собрались на опушке. Воздух был чист и свеж, пах влажной землей и хвоей. Перед нами, словно живая, вилась вглубь чащи волшебная тропа — узкая, утоптанная тысячами никому невидимых ног, мерцающая призрачным серебристым светом.

Дедко Большак, с которым связался Вольга Богданович пока я спал, уже поджидал нас, задумчиво постукивая посохом по краю чудесного пути. Каин и Матиас стояли чуть поодаль, два тёмных безмолвных силуэта на фоне просыпающегося леса. Упырей леший не жаловал. Но мою просьбу провести и их тоже — всё-таки исполнил. Хотя, провести их по лесу я мог и сам. Слово мне было известно.