Даже Берия, слегка оправившись от шока, коротко и по-деловому кивнул.

— Удивительная эффективность! Приношу благодарность от лица всего руководства Советского Союза!

Дедко Большак довольно хмыкнул, явно польщённый такой реакцией.

— Не за что, не за что… Давайте прощаться — дорога вас ждёт. И смотрите, осторожнее там, дальше. — Он махнул рукой в сторону серебряного ручья, за которым лежало уже очищенное, безмятежное поле. Чуете же, неспроста всё это…

Поклонившись в последний раз гостеприимному, но суровому хозяину, весьма разношёрстая компания тронулась в путь. Ручей, лениво струящийся меж камней, они без труда перешли по скользким, но прочным валунам. Оказавшись по ту сторону зарослей, путники оглянулись. Лес стоял непроницаемой тёмной стеной, безмолвный и казавшийся теперь совершенно обычным. Дедки Большака видно не было — он уже растворился среди своих владений, как того и требовал древний порядок вещей.

Дорога, указанная Берией, оказалась на удивление хорошей. Они шли через поле, залитое ярким солнцем. После мрачной, насыщенной угрозой чащи простор и свет действовали успокаивающе. Глафира Митрофановна наконец отняла руки от живота и шла, глубоко дыша полной грудью, с наслаждением чувствуя тепло низкого осеннего солнца на коже. Даже Вольга Богданович, казалось, теперь меньше напоминал оживший труп и больше — усталого, но удовлетворённого путника.

Акулина шла, погружённая в свои мысли. Её собственный дар казался ей теперь карликовым и жалким, по сравнению с неистовой мощью лесного духа. Но Акулина тешила себя мыслью, что у нее всё ещё впереди.

Берия, приняв на себя роль проводника, поторапливал попутчиков:

— Впереди должна быть деревня — Мокрые Ямки. По последним сводкам, там нашими наступающими частями был оставлен небольшой, но боеспособный гарнизон, для охраны аэродрома, который мы планировали задействовать в ближайшее время. Если повезёт, найдём там транспорт, связь и провизию.

Вскоре на горизонте действительно показались первые покосившиеся избы, а над крайней, на самодельном шесте, трепался на ветру красный флаг — потёртый, выцветший, но всё ещё вполне узнаваемый символ страны Советов. Деревня встретила настороженной тишиной. Из труб не курился дымок, а на единственной улице не было видно ни людей, ни скота. Ощущение было тревожное, будто всё живое затаилось и выжидает.

— Странно, — первым нарушил тишину Берия. — Никого нет…

— Спят, что ли? — пробормотала Акулина, невольно понизив голос. Зловещая тишина давила на уши.

— Это в полдень-то? — едва слышно возразил Берия. Его глаза быстро сканировали пространство между избами, приготовленные к зиме сады и огороды. — Тут что-то другое…

— Может, все на полевых работах? — неуверенно предположила Глафира Митрофановна. — Но хоть кто-то бы да остался… Дети, старики… — И она инстинктивно вновь прикрыла живот руками.

Путники медленно шли по единственной улице, и их шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Лишь красный флаг на шесте громко хлопал под порывами ветра. Берия шёл в пол-оборота, а его взгляд продолжал цепляться за детали. Вдруг он замер, прищурился. Все остановились следом.

— Что? — тихо спросила Акулина.

Лаврентий Павлович не ответил. Он медленно подошёл к колодцу-журавлю, стоявшему на обочине. Остановился в двух шагах и указал пальцем на землю.

— Следы… — его голос прозвучал сухо и чётко, как щелчок затвора. — Не наши.

Акулина присела на корточки над следами, чтобы получше их рассмотреть. На пыльной земле у колодца, где обычно ставят ведра, отчётливо виднелись несколько «рубчатых» отпечатков. Чётких, свежих, действительно чужих — такой обуви наши бойцы не носили.

— А это что? — девушка указала на едва заметные бурые пятна на краю сруба.

— Кровь, — констатировал Берия, мазнув по пятну пальцем. — Недавняя… — Он резко выпрямился и обвёл взглядом прилепившиеся друг к другу избы. — Гарнизона здесь нет… Это засада!

Едва он это произнёс, как тишину разорвали резкие, отрывистые команды на немецком. Из-за бревенчатых изб, из подворотен, из покосившихся погребов вылезли фигуры в камуфляже. Судя по снаряжению, это были не ожившие мертвецы, а элитные диверсанты — живые, профессиональные и безжалостные.

Их движения были точными и слаженными. Они не кричали, не рвались в яростную атаку, а постепенно окружали застывшую у колодца группу людей. Первым громыхнул пулемёт, установленный на чердаке добротного дома напротив, застрочив по центру улицы, отрезая группе пути к отступлению. Пули свистели над головами, впиваясь в бревенчатые стены изб и разлетаясь острыми щепками.

— В укрытие! — Нарком резко утащил Глафиру Митрофановну под прикрытие колодезного сруба.

Акулина тоже нырнула за ними следом. Один лишь Вольга Богданович особо не спешил — обычные пули живому мертвецу были не страшны. Но зато он внимательно изучал диспозицию вражеских солдат, чтобы основательно врезать по ним тщательно формируемым магическим конструктом.

Едва только засвистели пули, вырывая куски древесины из срубов, Акулина нервно сжала кулаки. Лицо девушки исказилось не от страха, а от чудовищной концентрации. И уже через мгновение она сумела развернуть довольно сложный для новичка магический конструкт.

Из её ладоней, сложенных лодочкой у груди, вырвался сноп мерцающих золотых нитей. Но они не полетели прямо, а завихрились в воздухе, сплетаясь в сложный и постоянно движущийся узор, похожий на вязание невидимыми спицами в воздухе.

Мерцающие нити закрутились вокруг её спутников с невероятной скоростью, создавая вокруг них переливающийся огоньками «ячеистый кокон». Он был полупрозрачным, словно сотканным из жидкого света. Вольга Богданович, оставшийся «снаружи», видел сквозь его стенки искажённые фигуры Берии и Глафиры Митрофановны.

Акулина знала: что на этот щит она потратила последние силы резерва. Настолько сложный конструкт выжал из неё всю магию. Так же она знала, что он долго не продержится, и его хватит, чтобы остановить несколько прямых попаданий, не больше. И тут же девушка почувствовала лёгкую дрожь в коленях и тошнотворную пустоту в животе, предвестницу полного истощения.

Вольга Богданович, тем временем, тоже не стоял без дела. Его мёртвые, помутневшие глаза, в которых теперь тлели зелёные огоньки, остановились на пулемётном расчёте, засевшем на чердаке. Он медленно поднял иссохшую руку, и его пальцы, больше похожие на костяшки скелета, сплелись в сложную фигуру — знак, не предназначенный для глаз простаков.

Он не произносил слов — вместо этого из его гортани вырывался низкий клокочущий звук, похожий на бульканье густой жижи в трясине. Воздух перед ним дрогнул, когда от его руки потянулся незримый энергетический поток — тихое и совершенно беззвучное проклятие.

Первым оно настигло пулемётчика. Диверсант собирался дать еще одну очередь над головами русских, как его тело вдруг затряслось в конвульсиях. Он даже не сумел закричать — его гортань неожиданно онемела в один миг. Кожа на его лице и руках, прямо на глазах у его напарника, покрылась сетью тёмных трещин и начала осыпаться сухим прахом, словно гнилая древесина. Буквально за секунду от фрица остался лишь полуразвалившийся скелет.

Но проклятие не остановилось. Оно перекинулось и на второго немца, того, что подавал ленту. Тот отшатнулся от жуткого зрелища, но невидимая гниль уже проникла в него. Он схватился за горло, из которого на пол хлынула чёрная зловонная жижа, смешанная с кусками расползающихся внутренностей.

Проклятие набирало обороты, причиняя еще больше страданий каждому последующему реципиенту.

Его кожа лопнула сразу в нескольких местах, обнажая почерневшие мышцы и кости, которые быстро превращались в бурую пыль. Вскоре на пол чердака рухнула только опустевшая одежда пулемётчика, набитая бурой пылью, от которой шёл смрад столетней могилы. Пулемет был нейтрализован.

Проклятие Вольги Богдановича, как чумная крыса, метнулось дальше, вниз, к остальным диверсантам, сужающим кольцо вокруг колодца. Воздух перед ними заколебался, стал вязким и тяжёлым. Невидимая волна проклятой магии прокатилась по рядам фрицев. Поначалу она совсем не причиняла физической боли, но все они почувствовали внезапный, пронизывающий до костей озноб и горьковато-вяжущий привкус во рту, будто лизнули медную монетку.