Неожиданно один из них вдруг сдавленно кашлянул. Кашель, резко превратившийся в рвотный позыв, заставил его выронить автомат и рухнуть на колени. Из из его рта хлынул чёрный поток, воняющий трупным ядом. Кожа начала менять цвет, приобретая грязно-жёлтый ядовитый оттенок. Белки глаз налились кровью из лопнувших сосудов, а затем глаза попросту лопнули, а пустые глазницы заполнились гноем.

Цепная реакция пошла по рядам. Один за другим солдаты начали падать и биться в агонии. Их тела корчились, суставы выворачивало неестественным образом, а изо всех отверстий сочилась всё та же чёрная жижа. Плоть под камуфляжкой буквально расползалась с пугающей скоростью. Улица наполнилась хрипами умирающих и тошнотворным смрадом.

Через несколько минут от элитного отряда немецких диверсантов оставались лишь лужицы зловонной жижи и бесформенные куча пропитанного этой дрянью обмундирования, над которыми вились облачка едкого жёлтого дыма. Проклятие Вольги Богдановича не просто убивало — оно ускоренно разлагало живую плоть, обращая тела врагов в гниющую массу за считанные мгновения.

Зелёные огоньки в глазах мертвеца вспыхнули ярче, насытившись высвобожденной энергией смерти. Он медленно разжал костяшки пальцев, и сложный знак растаял в воздухе. Миссия была выполнена — враг уничтожен.

В наступившей неестественной тишине, сменившей пулемётные очереди и хрипы умирающих, Лаврентий Павлович и Акулина осторожно выглянули из-за укрытия. То, что они увидели, заставило их содрогнуться. Улица была пуста и тиха. Никакого отряда диверсантов больше не существовало.

— Жестко, но эффективно, — качнул головой Берия, внимательно осмотрев то, что осталось от фрицев.

Акулина же при виде этой чудовищной картины едва сдерживала рвотные позывы. А вот её мать — Глафира Митрофановна отнеслась ко всему увиденному на удивление спокойно. Она — опытной хирург, да еще и прошедшая лагеря и зоны, куда проще относилась к человеческим останкам, пусть, и пребывающим в таком вот непотребном виде.

— Обследуем деревню, — твёрдо произнёс Берия, снимая с предохранителя свой пистолет. — Нужно убедиться, что здесь больше никого нет…

— Можешь не сомневаться, — прошелестел Вольга Богданович, — супостатов точно нет.

— Тогда осмотримся, — понятливо кивнул нарком, но пистолет не убрал. — Может остался в живых кто-нибудь из наших…

— Я с вами, товарищ нарком! — Акулина, побледневшая, но собравшая волю в кулак, кивнула, подобрала с земли немецкий автомат — магических сил в её резерве уже не было, и встала рядом с Лаврентием Павловичем.

Они двинулись вглубь улицы, внимательно осматривая каждый дом, каждый сарай. Картина повсюду была удручающей: следы внезапного боя, пустые гильзы, забрызганные кровью стены, но ни единой живой души.

Мертвый князь остался рядом с Глафирой Митрофановной, его мутные глаза, теперь лишь слабо тлеющие, были прикованы к беременной невестке. Её ещё не родившийся ребенок — долгожданное продолжение рода князей Перовских, был для него последней нитью, связывающей с миром живых. И он не мог допустить даже мысли, чтобы с ними что-то случилось. Он должен быть стражем и непреодолимой преградой на пути любой возможной угрозы для неё и её нерождённого ребёнка.

Глафира Митрофановна молча наблюдала за удаляющимися фигурами дочери и главного чекиста, а затем уселась на крепкую лавку, стоявшую у забора ближайшей к колодцу избы, положив руку на округлившийся живот. Она чувствовала, что с ребенком всё в порядке, и была за это благодарна.

Пока на дороге никто не появился, Глафира Митрофановна окликнула Вольгу Богдановича:

— Дедуль, ты бы набросил на себя личину живого, чтобы местных своим видом не пугать.

— Ох, и правда, дочка! — Спохватился старик, разительно преобразившись буквально на глазах. Теперь он выглядел моложавым мужчиной, лет пятидесяти, облаченного в долгополый кожаный плащ чёрного цвета. — Так лучше? — поинтересовался он у невестки.

— Прямо вылитый чекист! — помимо воли рассмеялась Глаша. — Очень хорошо получилось — никто лишних вопросов задавать не будет.

Обход деревни подтвердил худшие опасения Лаврентия Павловича. За одним из домов они нашли тело молодого красноармейца, убитого выстрелом в спину. Ещё двое лежали у дома на окраине деревни. Эти бойцы, героически принявшие свой последний бой лицом к врагу, были окруженые целой россыпью стреляных гильз.

— Они пришли со стороны аэродрома, — сквозь зубы процедил Берия, осматривая позицию и оставленные диверсантами следы.

— Лаврентий Павлович, слышите? — закрутила головой девушка. — Вроде бы стук какой-то…

Нарком прислушался. Действительно, откуда-то с самой окраины деревни донёсся приглушённый стук. Лаврентий Павлович резко поднял голову, жестом приказав Акулине замереть. Звук шёл из большого, наглухо закрытого сарая. Подойдя ближе, они услышали приглушённые всхлипы и испуганный гомон запертых в нем людей.

Берия забрал у Акулины автомат и несколькими точными выстрелами сбил тяжёлый замок. Дверь распахнулась, и на них хлынул запах страха и пота. В полумраке сарая на грязной соломе сидели, тесно прижавшись друг к другу, человек двадцать — старики, женщины, дети. Они зажмурились от внезапного света, а некоторые в ужасе вскрикнули, увидев на пороге фигуры с оружием.

— Не стреляйте! — хрипло просипел дряхлый и немощный старик, закрывая собой молодую женщину с ребёнком на руках.

— Свои! — громко и чётко сказал Берия, показывая открытую ладонь. — Мы свои, товарищи! Красная Армия! Немцев больше нет!

Наступила тишина, а потом этот же старик, с седой щетиной и умными, усталыми глазами, робко сделал шаг вперёд.

— Правда, штоль? Поубивали, нешто, ужо всех ерманцев, ребятки? — Его голос дрожал от волнения.

— Всех! — твёрдо произнёс Лаврентий Павлович. — Вы свободны, товарищи! Выходите!

В сарае на секунду вновь воцарилась гробовая тишина, а затем её разорвали крики радости и судорожные рыдания.

Люди, ослепленные светом и не верящие своему счастью, начали медленно, неуверенно выходить из вонючего и холодного полумрака сарая на свежий воздух. Они плакали, обнимались и с опаской косились на Берию и Акулину, все еще не в силах поверить в свое освобождение.

Один из мужчин, коренастый, однорукий, с обветренным лицом, вдруг присмотрелся к Лаврентию Павловичу, и его глаза округлились от изумления. Он вытер дрогнувшей ладонью грязное лицо и неуверенно шагнул вперед.

— Простите, товарищ… Товарищ… Берия? Лаврентий Павлович? — произнес он с благоговейным ужасом в голосе. — Это ж вас узнал… Вот… — Он полез дрожащей рукой в карман замусоленной фуфайки и достал сложенную газету. — Вот, по портрету… узнал… Да мы ж вам всем обязаны, товарищ нарком! Вы же нас…

Нарком внутренне сжался — никто не должен был знать, чем он сейчас занимался. Он резко, почти грубо, оборвал мужчину, хотя в его глазах не было гнева.

— Обознался, товарищ, — твёрдо и громко сказал Берия, чтобы слышали все. Его взгляд на секунду задержался на мужчине. — Я обычный командир Красной Армии. Ну, похож немного на легендарного наркома, — пожал он плечами. — А товарищ Берия сейчас в Москве. Вы меня услышали, товарищ? — понизив голос, добавил он.

Мужчина, поняв всё без слов, растерянно кивнул и отступил назад, бормоча что-то невнятное про «спасибо» и «точно обознался». Однако, он продолжал коситься на малиновые петлицы Лаврентия Павловича с большой золотой звездой — знаком отличия генерального комиссара госбезопасности СССР.

Нарком, незаметно для остальных, приложил указательный палец к губам, а затем подмигнул мужику. Тот судорожно кивнул, а затем его лицо озарила счастливая улыбка: как же его спас лично товарищ Берия!

Лаврентий Павлович тут же привлек внимание всех собравшихся, его голос стал собранным и деловым:

— Товарищи! Как долго вы здесь? Раненые есть?

Старик, первый заговоривший с ними, низко поклонился, едва не касаясь лбом земли.

— Спасибо, родные вы наши… Спасли… Мы, уж, думали, тут нам всем и пиз… кхм… конец… — Его голос снова сорвался на хриплый шепот.