Туман рассеялся так же внезапно, как и появился. Перед наркомом развернулось во всей красе бескрайнее, мёртвое пространство — Стигийское болото. Воздух стал густым, тяжёлым и зловонным, пахнущим гнилой тиной, разложением и серой. Вода вокруг была чёрной и маслянистой, на её поверхности лопались пузыри, испуская зеленоватый, ядовитый газ. Со дна, словно поеденные тленом пальцы утопленников, тянулись бледные, облезлые камыши.

Харон работал веслом молча и методично, его рубиновые глаза бесстрастно смотрели вперёд. Время потеряло для Берии всякий смысл. Они проплывали мимо призрачных берегов, усыпанных серым пеплом, словно искривлённые деревья, застыли толпы теней. Их стоны сливались в единый, непрерывный гул.

Иногда в воде мелькали тени — что-то большое и скользкое проворачивалось под самой лодкой, заставляя её покачиваться. Харон лишь ворчливо бормотал:

— Не высовывайся за борт, а то утянут в трясину. На дне самые голодные твари сидят. Для них твоя плоть — лакомый кусок.

Лаврентий Павлович, стиснув зубы, не подавал вида, что испуган, но его пальцы побелели от силы хватки. Он лишь время от времени протирал заляпанное болотной жижей пенсне, пытаясь разглядеть кошмарный пейзаж.

Они плыли так, казалось, целую вечность. Туман сгущался, образуя призрачные силуэты, которые то возникали, то расплывались в молочной мути. Внезапно из глубины донесся низкий, дрожащий вой, похожий на предсмертный хрип.

— Что это? — не удержался Берия.

Харон оскалил черные гнилые зубы.

— Стигийские дреги. Ищут, кого бы сожрать.

Вода «закипела» рядом с лодкой, и из её чёрных глубин вырвались длинные, серые щупальца, покрытые скользкой блестящей плёнкой. Они обвились вокруг носа кимбия, сжимая древесину. Челн затрещал, словно он вот-вот развалится.

Лаврентий Павлович инстинктивно отпрянул, но Харон лишь рассмеялся.

— Не бойся, коммунист! Со мной они тебя не тронут.

Он ткнул веслом прямо в темную болотную жижу, и лодка дёрнулась. Щупальца судорожно разжались, а из глубин донёсся пронзительный визг. Вода забурлила еще сильнее, и что-то огромное, похожее на гниющего кальмара с множеством пустых глазниц, вырвалось на поверхность, но тут же ушло обратно, будто испугавшись злобного взгляда Харона.

— Жалкие твари, — проворчал перевозчик, — но не расслабляйся. Есть тут и пострашнее уродцы.

Лодка двинулась дальше, туман сгущался, превращаясь в плотную, тягучую субстанцию. Над водой стали проплывать призрачные пятна — бледные огоньки, мерцающие вдали. Они казались безобидными, пока Лаврентий Павлович не разглядел в них человеческие лица.

Искажённые, вытянутые, с пустыми ртами и широко раскрытыми глазами. Они шептали что-то, голоса сливались в нечленораздельный гул.

— Это болотные огни, — пояснил Харон. — Души предателей, лжецов и подлецов, по каким-то причинам не попавшие на другие круги Ада. Они ждут кого-то, кто соблазнится их светом и пойдёт за ними в самую трясину.

Один из огней вспыхнул ярче и медленно подплыл к лодке. В его свете стало видно, как вода вокруг челнока кишит мелкими тварями, похожими на огромных пиявок с острыми зубами, жаждущими плоти.

— Не смотри на огни! — прошипел Харон.

Но было уже поздно. Лаврентий Павлович почувствовал, как мысли внезапно стали вязкими, словно залипшими в этой густой чёрной жиже болота. Его потянуло к огоньку, пойти за ним хоть на край света…

— А ну, пшли! — Харон вскинул весло и ударил им по воде с такой силой, что воздух заполнил пронзительный визг.

Огоньки разлетелись, а Берия очнулся, резко дёрнув головой.

— Ч-что… что это было?

— Соберись, смертный, — прохрипел перевозчик, — иначе останешься тут навсегда!

Туман внезапно расступился, обнажив «островок» среди болота. Нарком вгляделся, с ужасом понимая, что это не остров. Это была огромная, шевелящаяся масса, состоящая из сплетенных между собой скукоженных тел. Они извивались, пытаясь освободиться, но болото держало их в вечном плену.

Один из бедолаг протянул к лодке руку, и Лаврентий Павлович увидел «своё лицо» на этом трупе… Харон ударил веслом по воде, и лодка рванула в сторону, обходя по большой дуге этот жуткий холм. Берия даже спрашивать не стал, что это было — до того жутким выглядело это зрелище.

Туман снова сгустился, но на этот раз он был иным — не молочно-белым и не багровым, а грязно-желтоватым, словно подёрнутым песочной пылью. Воздух посвежел, и в нём появились запахи — влажной земли, хвои и… дыма.

— Приготовься, смертный, — хрипло сказал Харон. — Стены между мирами здесь тонкие Держись крепче!

Лодка рванулась вперёд с невероятной скоростью. Пространство вокруг закрутилось спиралью из серых красок, теней и света. Лаврентия Павловича бросило на дно лодки. Он слышал оглушительный рёв, от которого сочилась кровь из ушей. Его кости выкручивало, как мокрое полотенце, а сознание помутнело.

И вдруг — тишина. Абсолютная, оглушительная. Давление пропало. Он открыл глаза. Лодка неподвижно стояла у старого, полуразрушенного деревянного причала. Свежий ночной воздух пах озерной водой, сосной и осенью. Солнце уже практически село. Прямо перед ним, на невысоком пригорке, высился тёмный, мрачный контур старинной усадьбы.

Харон лениво указал костлявым пальцем на особняк:

— Тебе туда, смертный. Мы приплыли. Это и есть Пескоройка…

Лодка подпрыгнула на мелкой волне, а Харон ловко оттолкнулся от подгнивших свай, едва Лаврентий Павлович, всё ещё не верящий в реальность происходящего, ступил на скрипящие доски причала. Он обернулся, чтобы поблагодарить Лодочника, но было поздно.

Перевозчик не прощался и не смотрел назад. Он исчезал стремительно, с явной опаской, будто беглец. Здесь, в мире живых, в этом холодном осеннем воздухе, его могущество таяло, как утренний туман. Он был здесь всего лишь гостем, нежеланным и уязвимым, и каждый лишний миг на границе миров грозил ему серьёзными неприятностями.

Харон мощно работал веслом, словно заправский гребец-олимпиец на каноэ, и его челн не плыл, а буквально летел над водой, словно невесомая тень, пока резко не провалился в неё. Тёмная речная вода сомкнулась над ним без единого всплеска, не оставив даже намёка на то, что здесь произошло.

Берия остался один. Тишина, наступившая после исчезновения Лодочника, была зловещей. Даже ветер в соснах замер. Он сделал шаг по шатким доскам к берегу, но нога внезапно провалилась сквозь прогнившее дерево по щиколотку. Нарком попытался выдернуть её, и в этот миг из-за стволов вековых сосен, что стеной стояли на берегу, вылетела призрачная тень.

Она была похожа на клубящееся облако пепла, сквозь которое проступали едва уловимые гротескные черты. Тень бешено пронеслась под причалом, и там, где секунду назад исчезла лодка Харона, вода на мгновение «вскипела». Дух-защитник опоздала — вероломный нарушитель границ поместья уже успел смыться. Но внимание Пескоройки тут же переключилось на того, кто остался.

Лаврентий Павлович только и успел, что выхватить ногу из дыры, как доски причала взлетели в воздух. Мощный удар сбил его и выбросил на берег. Он грузно рухнул на колени, ощутив во рту привкус крови от прикушенного языка. Но прежде, чем он успел подняться, что-то холодное и невероятно сильное обвилось вокруг его талии и груди. Это было похоже на гибкое мускулистое щупальце, либо «оживший корень», выросший прямо из земли.

Наркома грубо оторвали от берега и с силой, ломающей рёбра, потащили прочь от воды, к тёмному фасаду усадьбы. Мир превратился в мелькание перед глазами тёмных стволов сосен и невыносимого давления, выжимающего воздух из лёгких. Он пытался крикнуть, но мог только хрипеть. Задыхаясь, Берия бился в железной хватке, его пальцы бессильно скользили по твердой слизистой плоти.

Дух протащил его по мокрой траве, через кусты шиповника, исцарапавшие ему лицо и руки, и с размаху швырнул к основанию гранитного крыльца усадьбы. Удар о камень отозвался огненной болью в плече. Щупальце (или корень) разжалось и скользнуло обратно в землю, которая сомкнулась над ним без следа.