Лаврентий Павлович лежал на холодных камнях, судорожно глотая воздух, весь в грязи, царапинах и собственной крови. Над ним высился тёмный особняк. А вокруг снова стояла та же звенящая и давящая на мозг тишина. Дух исчез, сделав своё дело — доставил незваного гостя к порогу. Теперь всё было в руках хозяина этого места — Вольги Богдановича Перовского, князя-мертвеца, пра-пра-пра- и еще сколько-то там прадеда товарища Чумы.

И в этот самый миг тяжёлая дубовая дверь особняка беззвучно отворилась. Из темного пространства особняка на порог вышел невысокий сухощавый (скорее, высушенный до состояния воблы под пиво) старик. Он был облачён в некогда дорогой камзол лазоревого цвета, шитый золотыми нитями. Берия не очень разбирался в средневековой моде, но одежонка на живом мертвеце была времен царствования, наверное, Петра Первого.

Пуговицы на его тронутом плесенью камзоле тоже поблескивали золотом и переливались вставками из драгоценных камней. Штаны были короткие, типа бриджи, застегнутые под коленями, из которых торчали ярко-красные шелковые чулки.

На голове старика была нахлобучена треуголка, лихо сдвинутая на затылок практически полностью лишённого волос черепа. Костлявые пальцы его рук были унизаны массивные перстнями. Но больше всего Берию поразили его черные башмаки на высоком каблуке красного цвета и с такой же красной подошвой.

Они были украшены золотой пряжкой выдающихся размеров с россыпью мелких драгоценных камней, подобранных в тон пуговицам, и являлись настоящим произведением ювелирного искусства. Лицо же мертвеца, испещрённое глубокими морщинами, напоминало старый треснувший пергамент, но глаза, холодные и пронзительные, как ледяные осколки, горели странным, неживым светом.

Вольга Богданович остановился на верхней ступени крыльца, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по обмякшему телу Лаврентия Павловича, не выражая ни удивления, ни гнева, лишь холодное, отстранённое любопытство, с каким взирают на случайно занесённую в дом букашку.

— И чего ради, вы потревожили мой покой, сударь? — раздался его сухой надтреснутый голос. В нём не было ни капли тепла, лишь лёгкая усталость и хрип, весьма похожий на скрип старого дерева.

Мертвец, как будто, даже и не ждал ответа. Процокав по ступеням каблуками свих замечательных штиблет, князь Перовский наклонился над Берией, и Лаврентий Павлович почувствовал, как по его телу пробежал ледяной озноб. Близость князя-мертвеца была осязаемой, как прикосновение к холодному могильному камню.

— Что вы делаете на моей земле, любезный? — излишне вежливо поинтересовался князь, всматриваясь в залитое кровью и грязью лицо народного комиссара внутренних дел СССР. — И как сюда попали, преодолев защиту Пескоройки? — Он выпрямился, и его тень накрыла Берию. — Хотите или нет, — в негромком шелестящем голосе мертвеца прозвучала сталь, — но вам придётся дать объяснения…

Берия попытался приподняться, но острая боль в плече и ребрах, возможно раздавленных крепкими объятиями духа, заставила его сдавленно охнуть и снова рухнуть на холодный гранит. В глазах потемнело.

— Я… — с трудом выдохнул он, язык его тоже не слушался. — Нуж… но… — Вот и всё, что сумел выдавить нарком на этот раз.

— Не густо же ты сказал, любезный, — вновь произнёс мертвец, неожиданно перейдя на «ты». — А теперь послушай меня: защита Пескоройки была нерушима веками, — продолжил Перовский, погрозив Берии пальцем, а его перстни дробно простучали по худым костяшкам. — Ни одна живая душа не могла просочиться сквозь нее. Если только… — он снова наклонился, и Берию вновь пронзил леденящий спазм. — Кто тебя прислал? Кто указал путь? Кто провёл? — Неожиданно воздух рядом с мертвым князем замерцал, а мертвец замер, как будто к чему-то прислушиваясь.

Даже находясь в таком плачевном состоянии, Берия сумел сообразить, что хозяин поместья общается со своим Духом-защитником — Пескоройкой. Про неё Лаврентию Павловичу рассказали Глория с Черномором.

— Кто? Харон? Опять этот клятый лодочник без всякого зазрения совести проник в мою вотчину! — Голос князя Перовского, до этого сухой и шелестящий, внезапно стал громким и раскатистым, от которого даже вздрогнула земля. Мертвые глаза загорелись зелёным, фосфоресцирующим огнём. — Так это он⁈ Он приволок тебя сюда, а сам трусливо сбежал⁈ Отвечай!

Берия, всё ещё пытаясь справиться с болью в раздавленных рёбрах, сумел кивнуть. Движение было едва заметным, но князь уловил его. По древнему, похожему на пергамент лицу Вольги Богдановича пробежала судорога. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, и воздух вокруг него затрепетал.

Громоподобная ругань, частично состоящая из слов, которых Лаврентий Павлович даже не знал, не осталась без ответа. Тяжелая дубовая дверь особняка снова распахнулась, а на пороге возникли две женские фигуры, застывшие в немом изумлении.

Первой на порог выскочила молодая красивая девушка — Акулина. Стройная, черноволосая, с большими синими глазами, полными тревоги. Её изящные руки были испачканы мукой, словно она была захвачена врасплох во время приготовления пищи.

Сразу за ней, дыша часто и тяжело, стояла Глафира Митрофановна, опираясь одной рукой о косяк двери, а другую прижимая к большому животу. Лаврентий Павлович понял, что срок беременности уже весьма велик. Её лицо неожиданно побледнело, когда её взгляд остановился на наркоме, лежащем на ступенях, и в нем мелькнуло узнавание.

— Дедуль, ты чего это расшумелся? — звонко воскликнула девушка. — Ох, ты, батюшки! — Она тоже, наконец, заметила Берию. — За что это вы его так? — враз осипшим от волнения голосом прошептала она, когда тоже узнала наркома. — Ма-а-ам, ты это тоже видишь? Я не сошла с ума? Это же…

Глафира Митрофановна лишь согласно кивнула, не сумев произнести ни слова. А вот Вольга Богданович напрочь проигнорировал появление женщин. Всё его внимание было сконцентрировано на человеке у его ног. Он сделал шаг вперёд, и его башмаки с красными каблуками встали по обе стороны от головы Берии, едва не отдавив ему уши.

— Не знаю, что ты посулил Лодочнику, чтобы он тебя привёз… — задумчиво произнёс мертвец. — Он никогда просто так не суётся в чужие дела и не перевозит смертных… Я такие случаи по пальцам могу пересчитать. Значит, за тобой стоят могучие силы, раз уж сам Харон сделал исключение, — продолжал размышлять старик. — Говори, кто тебя подослал? Или я заставлю тебя выть от боли, которую ты не способен даже вообразить! — И старик прищелкнул пальцами своей скелетированной руки, унизанной болтающимися перстнями.

И на голову Лаврентия Павловича словно надели тугой обруч. Давление было невыносимым. Нарком собрал остатки сил, пытаясь подчинить себе непослушные, одеревеневшие губы.

— Ста-а… — захрипел Берия, и его голос сорвался в беззвучный шепот. Он сглотнул ком крови и слюны и выдохнул окончательно, протолкнув имя сквозь стиснутые зубы:

— Сталин.

Это имя повисло в звенящей тишине. Вольга Богданович застыл. Его горящие неживым светом глаза недобро сузились.

— Сталин? А это еще кто? Из какого рода? — Нахмурился мертвец, не сумев вспомнить никого с таким именем.

— Это тот, кто сейчас правит Россией, дедуль! — звонко, перебивая его, ответила Акулина, уже стоявшая рядом. — А перед тобой его ближайший помощник и соратник — товарищ Берия… — Она легко сбежала по ступенькам и присела на корточки около наркома, не боясь запаха крови и грязи. — Вы же товарищ Берия, я не ошиблась?

Лаврентий Павлович смог лишь едва заметно кивнуть, снова чувствуя, как темнеет в глазах. Боль от сломанных рёбер и вывихнутого плеча накатывала новой, огненной волной.

— Мам, посмотри на него! Он же весь разбитый! — обернулась Акулина к Глафире Митрофановне, которая медленно и осторожно спускалась по ступеням, держась за перила. — Дедуля, ну как ты мог! Да он же еле дышит!

— Он нарушил границы нашей вотчины! — брюзгливо отрезал Вольга Богданович. — Иные князья и правители Руси — даже Рюриковичи себе такого не позволяли! Да еще и Харон…