— Вам спасибо, товарищи, что выжили! — без привычной сухости произнёс нарком. — Что тут приключилось?

Лаврентий Павлович слушал с каменным лицом, в то время как старик, которого звали Ефим, сбивчиво и путано, порой замолкая, чтобы сдержать подкатывающие к горлу слезы, рассказывал страшную историю. Как на деревню нагрянули немцы. Не обычные пехотинцы, а какие-то особые, молчаливые, быстрые, в камуфляже.

Фрицы быстро перебили маленький гарнизон красноармейцев, охранявший аэродром, и нескольких лётчиков. Они явно кого-то искали. Затем выгнали всех из домов и согнали в сарай…

— Когда стрельба затихла… мы стучать и кричать начали, — всхлипнула какая-то женщина. — Стучали долго. И кричали. А потом вы пришли…

— Товарищи! — голос Берии прозвучал властно, возвращая всех к реальности. — Сейчас не время для слёз! Нужна ваша помощь! Немцы уничтожены, но, возможно, кто-то из наших бойцов ещё жив, ранен и нуждается в помощи. Осмотрите внимательно всё вокруг! Проверьте, не осталось ли там тех, кому мы еще можем помочь!

Люди, ещё минуту назад бывшие обессиленными пленниками, мгновенно преобразились. Приказ, отданный твёрдым и уверенным тоном, вдохнул в них силы и вернул чувство долга. Мужчины, женщины и даже подростки бросились выполнять поручение, разбегаясь по знакомым дворам и огородам. Они искали своих защитников.

Первым криком о помощи стал голос молодой девушки, склонившейся над окровавленным телом у самого края взлётной полосы:

— Здесь! Живой! Дышит!

Вскоре раздался ещё один возглас, на этот раз от группы мужиков, обыскивавших полуразрушенный склад горючего:

— И тут одного нашли! Тоже дышит, но еле-еле!

Берия, Акулина и Вольга Богданович в своём новом обличье немедленно направились к раненным бойцам. Первым найденным оказался молодой красноармеец из взвода охраны аэродрома. Он был без сознания, его гимнастерка была залита запёкшейся кровью, но слабое дыхание ещё теплилось.

Второй, обнаруженный у полосы, был лётчиком в потёртой кожанке. На его лице застыла маска нечеловеческой боли — пуля раздробила колено, да так, что кости торчали наружу. Он истёк кровью до потери сознания. Оба были на волосок от смерти.

— Отойдите, дайте пройти! — тихо, но властно произнёс Вольга Богданович, подходя к группе людей, обступивших раненного бойца.

Люди расступились, с надеждой глядя на жутковатого человека в чёрном кожаном плаще. Князь медленно провёл ладонью над телом красноармейца, не касаясь его. Воздух вокруг его руки затрепетал и заструился, наполнившись едва уловимым серебристым сиянием.

Сложнейший целительский конструкт, невидимый простому глазу, но ощущаемый как лёгкое покалывание на коже близстоящих людей, проник в организм раненного бойца. Под взглядом изумлённой толпы страшная рваная рана на груди солдата начала стягиваться, будто её зашивала невидимая игла, оставляя после себя лишь свежий розовый шрам.

Примерно тоже самое случилось и с лётчиком, когда им занялся Вольга Богданович. Кости на его раздробленном колене с хрустом вернулись на свои места и начали восстанавливаться, а мышечная ткань и кожа закрывали страшную рану прямо на глазах. Спустя несколько секунд лётчик сделал глубокий, судорожный вдох и закашлялся, выходя из забытья. А после его глаза открылись.

Толпа изумлённо ахнула — всё произошедшее на их глазах было настоящим чудом, а затем разразилась восторженными возгласами. Двое бойцов-красноармейцев, уже практически приговорённые к смерти, были спасены и поставлены на ноги в мгновение ока.

— Да кто ж ты такой, товарищ чародей? — произнёс, почесав затылок, однорукий мужик. — Может, ты мне руку починишь, — он взмахнул культей правой руки, — и я обратно на фронт пойду, эту фашистскую сволочь бить?

Вольга Богданович на мгновение задержал на одноруком свой тяжёлый, пронизывающий взгляд. И тому показалось, что этот странный и пугающий чародей как будто вывернул его душу наизнанку, прочитав все о его нелёгкой жизни: о работе «на земле», о мобилизации, о героической службе и тяжёлом ранение, и о горьком возвращение в родную деревню одноруким калекой.

— Думаешь, тебе это надо, служивый? — проскрипел Вольга Богданович.

— А можно? — выдохнул мужик, всё еще не веря, что и с ним сейчас может произойти настоящее чудо.

Старый князь молча кивнул и медленно протянул свою бледную костяную ладонь к культе мужика. Но в глазах невольных свидетелей сего действа его рука была вполне себе живой — морок успешно снимал все вопросы. Воздух снова заструился, но на этот раз свечение вокруг руки Вольги Богдановича было гуще, плотнее, отливало холодным стальным блеском.

Конструкт, который он вызвал, был слегка иным — не для исцеления плоти, но для её возрождения, что требовало куда больше сил и концентрации. От руки мужика потянулись в пространство тончайшие серебристые нити-проводники, выстраивая призрачную и сложную иллюзию отсутствующей конечности — кость за костью, сухожилие за сухожилием, нерв за нервом. Можно было, конечно, воспользоваться конструктом, разработанным невесткой, но старик действовал по старинке, задействуя собственные древние, но вполне действенные, разработки.

Сначала из культи показалась лучевая и локтевая кости, будто слепленные из перламутрового света. Они росли на глазах, сопровождаясь основательным зудом.

— Чешется жутко! — озвучил свои чувства мужик, наблюдая выпученными глазами за происходящим колдовством.

— Терпи, — безразлично бросил Вольга Богданович, — без этого никак!

Затем вокруг костей начала проявляться мышечная ткань, пронизанная паутиной кровеносных сосудов и нервных окончаний. Кожа, бледная и новая, медленно поползла от плеча вниз, покрывая молодую плоть. И вот уже наметилась кисть, проступили пальцы, сформировались ногтевые пластины.

Процесс занял не более пяти минут, но для собравшихся он показался вечностью. Все замерли, затаив дыхание, не веря своим глазам. Мужик с ужасом и восторгом смотрел на свою новую руку, шевеля ещё неловкими, но своими пальцами. Он сжал их в кулак, и по его щеке скатилась скупая мужская слеза. Тишину взорвал оглушительный, общий вздох облегчения и восхищения, а кто-то из женщин и вовсе истово перекрестился.

Пока деревенские обступали бывшего однорукого, а ныне уже полноценного мужика, Лаврентий Павлович, не теряя ни секунды, аккуратно взял под локоть едва пришедшего в себя лётчика, который сидел на земле, ошеломлённо глядя на своё целое колено под разорванной и окровавленной штаниной.

— Отойдем, капитан, пошепчемся… — помогая подняться летчику на ноги, прошептал ему на ухо Лаврентий Павлович.

— Так точно, товарищ… — Глаза летчика вылезли из орбит, когда его взгляд упал на петлицы наркома. — … товарищ… — Затем его взгляд метнулся к лицу Берии, затем обратно к петлицам. — … товарищ… — И так несколько раз, пока летчик не понял, что всё это на самом деле и ему не кажется. — … товарищ генеральный комиссар государственной безопасности…

— Тихо, капитан! — приложив палец к губам, шикнул на лётчика нарком. — Не надо нервировать деревенских! Они и без того натерпелись!

— Так точно, товарищ нар…

— Ну, тихо-тихо! — Берия отвёл летчика в сторону, подальше от толпы — к обгоревшим остаткам ангара. Его голос был тихим, быстрым и деловым, без лишних эмоций.

— Товарищ капитан, как вы себя чувствуете? — спросил Берия, протягивая пилоту флягу с водой.

Тот сделал большой глоток, постепенно приходя в себя. Его глаза уже потеряли болезненную мутность, но в них еще читалась колоссальная усталость.

— Да, я… в порядке, товарищ… командир. Это просто чудо какое-то!

— Это действительно чудо, — согласно кивнул нарком. — У меня к вам вопрос, товарищ капитан. Вопрос государственной важности… — Лаврентий Павлович сделал длительную паузу.

Пилот напрягся, до него начало доходить, что, если сам товарищ Берия говорит о государственной важности — всё очень и очень серьёзно.