Отец Евлампий тоже, словно прочитав его мысли, тихо сказал, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака:

— Не бойся, сын мой. Настоящую Истину не скрыть за формулами. Имеющие глаза, да увидят ее.

Наш сопровождающий, недовольно зыркнув на попа, вынул часы, сверился с временем и коротко бросил:

— Через час будем на месте.

Самолет качнуло, и я закрыл глаза, мысленно готовясь к тому, что ждало нас в Москве. Перед встречей со Сталиным нужно было хоть немного привести себя в порядок. Я попотчевал себя и Фролова лечебными конструктами. А вот на батюшку моя проклятущая волшба не действовала, поэтому ему придётся обходиться своими силами.

Самолет тряхнуло сильнее, и вскоре он пошел на снижение. За иллюминатором вместо бескрайнего поля облаков поплыли покрытые осенней ржавчиной подмосковные леса, а затем стало видно и первые окраины столицы. Вскоре под шасси с глухим гулом побежала посадочная полоса аэродрома. «Ли-2» пробежал несколько сот метров и замер.

Как только мы остановились, НКВДешник резко поднялся с места.

— На выход, товарищи! Время не ждёт!

Ступив на землю, я ощутил, как подкашиваются затёкшие от неудобного сидения ноги, но «доза» целительского конструкта, принятая ранее, быстропоправила все неудобства. Я глубоко вдохнул московский воздух. Даже он здесь был иным — не фронтовым, не лесным, а городским, пропитанным запахами дизельных выхлопов, угольной гари и холодной речной влаги. На полосе нас уже поджидал чёрный ЗИС-101. Без лишних слов мы втиснулись внутрь, и машина резко тронулась.

Мы ехали по пустынным утренним улицам. Москва встретила нас суровой, военной тишиной. Окна домов были крест-накрест заклеены бумажными лентами, кое-где зияли пустые глазницы выбитых стекол. Изредка попадались прохожие — сгорбленные, торопливые, с вещмешками за спиной — комендантский час еще не закончился, и они не хотели попадаться патрулю. Наш сопровождающий сидел рядом с водителем, не оборачиваясь, но я чувствовал его напряженное молчание.

Машина, миновав несколько КПП, въехала в самое сердце города. И вот он, Кремль, показался за высокой кирпичной стеной — неприступный, величественный, с темными зубцами кремлёвской стены, выделяющимися на фоне тусклого неба. Только рубиновых звезд на шпилях башен не было видно — они были закрыты специальными защитными чехлами, чтобы скрыть их от вражеской авиации и не дать противнику использовать их как маяки для наведения бомбёжек.

Нашу машину остановили у Спасских ворот. После тщательной проверки документов нас пропустили дальше, а после передали новому сопровождающему — такому же сухому и молчаливому офицеру в форме НКВД.

В кремлёвских коридорах каждый наш шаг отдавался гулким эхом в звенящей тишине. Фролов нервно поправлял гимнастерку, отец Евлампий, казалось, был погружен в молитву, его пальцы нервно сжимали наперсный крест. Нас провели сквозь бесконечные коридоры, устланные красными ковровыми дорожками. Воздух здесь пах стариной и властью.

Наконец мы остановились перед высокими двустворчатыми дверями из темного дерева. Офицер коротко постучал, получил отклик из-за двери и, распахнув одну из створок, жестом пригласил нас войти. В приемной вождя нас, как обычно, встретил личный помощник и бессменный секретарь вождя — Александр Николаевич Поскрёбышев.

— Проходите, товарищи! — произнёс он, завидев нашу весьма потрёпанную компанию. — Иосиф Виссарионович вас ждёт.

На этот раз нас доставили к вождю, так сказать, с пылу-жару, не дав даже умыться, переодеться и привести себя в порядок. Ведь, по сути, по рации я ничего не сообщил в Ставку о нашей победе над грёбанным демоном. Только какие-то общие слова и фразы. Оно и понятно, что руководство нашей страны изнывало от отсутствия какой-либо оперативной информации.

Кабинет был всё тем же, не так уж много времени прошло с нашей последней встречи: высокий потолок, длинный стол, покрытый зеленым сукном, и несколько стульев. Но все это было лишь фоном для человека, который стоял у окна, спиной к нам, покуривая свою знаменитую трубку.

Он медленно повернулся. Невысокий, плотный, в простом френче, с седыми усами и тяжелым, пронзительным взглядом из-под густых бровей. Но это была лишь магическая личина. На самом деле седины на усах вождя уже не было, да и «плотность тела» после моего целительского вмешательства существенно уменьшилась.

— Ну что же, товарищи, — его голос был тихим, глуховатым, с характерным акцентом, но каждое слово падало, как гиря, — поздравляю с возвращением! Ми с товарищем Берия (Лаврентий Павлович тоже присутствовал, но сидел тихо, лишь поблёскивая стёклышками круглых очков) с нетерпением ждем вашего доклада, товарищ Чума. Присаживайтесь, разговор, я так понимаю, будет весьма долгим…

Мы расселись на свободные места, и я рассказал все, как было после того, как мы вылетели на задание. И про стычку с неожиданно появившимся Странником, а затем совместную битву с упырями. Про поход в Ад и зачистку Раава и Верховной ведьмы, про Нагльфар, терроризирующий флотилию фрицев в Черном море и, конечно же, про новую угрозу, против которой обычные солдаты бессильны. Не совсем, но не каждый же боец может даже несколькими выстрелами разнести «в щепки» их мертвые головы.

Сталин слушал, не перебивая, лишь изредка затягиваясь трубкой. По внешнему виду не было заметно, насколько ошеломил мой рассказ Сталина и Берию. Но я-то четко ощущал обуревавшие их чувства. После того, как я замолчал, взгляд Иосифа Виссарионовича скользнул по моему лицу, перешел на молчаливого Фролова, а затем надолго остановился на священнике в потертой и местами прожжённой рясе.

— Молитва… как оружие? — наконец произнес он, и в его голосе не было насмешки, просто констатация факта. — И вы утверждаете, товарищи, что ваша вера сильнее дивизии красноармейцев?

Отец Евлампий выпрямился, и его усталое лицо словно озарилось внутренним светом.

— Не моя вера, товарищ Сталин. Наша Вера. Общая. Направленная против сил Тьмы! И только все вместе мы сумеем обуздать этого врага! Только решать нужно быстрее — враг уже сделал свой ход!

В кабинете повисла тягостная пауза. Сталин медленно встал и неторопливо прошелся по кабинету. Он всегда так делал, когда нужно было принять какое-то важное решение. Так вождю лучше думалось.

Вождь снова подошел к окну, глядя на светлеющую за стеклом Москву. Минуту, другую. Казалось, он взвешивает на невидимых весах всё услышанное — фантастическое, безумное, но уже подтвержденное донесением майора с передовой.

Наконец он обернулся. Его лицо было непроницаемо.

— Хорошо. Вам будут предоставлены все необходимые ресурсы. Отец Евлампий, сумеете обеспечить поддержку Церкви? — Он сделал паузу, дождавшись утвердительного ответа священника, а затем его взгляд стал стальным. — Мы должны остановить эту заразу! Любой ценой! О результате докладывайте лично мне! — И это была не просьба — это был приказ. И стало понятно, что этот приказ мы выполним, заплатив за него любую цену.

С верными соратниками — моим молодым дедом — Ваней Чумаковым и профессором Трефиловым мы встретились в кремлёвских подвалах сражу же после долгой и обстоятельной беседы с вождем. Наше появление было отмечено громкими овациями и взаимными обнимашками. Ведь мы все уже давно стали не просто боевыми товарищами, а настоящими друзьями.

В подвал мы заявились уже вдвоём с Лазарем Селивёрстовичем, отец Евлампий в срочном порядке отправился к иерархам Православной Церкви. Нужно было срочно поставить в известность Владыку Сергия о новой опасности, справиться с которой без участия священников будет очень тяжело, если вообще возможно.

В разговоре с товарищем Сталиным отец Евлампий предложил возродить традицию «военного духовенства» — полковых капелланов. Этаких священнослужителей в армии, которые отвечали бы за боевое применение Веры, духовное, нравственное и патриотическое воспитание красноармейцев.

Должность таких капелланов, настаивал батюшка, должна приравниваться к заместителю командира полка или батальона и быть равноценна замполиту. Ну, а если уж кто-то, как он сам, сможет проводить в мир Божественную Благодать…