Священник медленно обернулся. Его глаза в темноте, казалось, сверкнули двумя угольками. Вокруг уже столпились красноармейцы, перешептываясь и с любопытством поглядывая на странную машину. Отец Гермоген подошел к заднему борту и жестом подозвал офицеров.

— Готовы ли вы увидеть вашего нового врага? — тихо спросил он.

— Да хватит уже загадки загадывать, поп! — вспылил Семенов. — Показывай уже, что там?

— Мне бы подсветить… — попросил батюшка. — А то темень на дворе…

— Селиванов! — окликнул командир ближайшего бойца. — Подгони моего «Виллиса» и посвети в кузов фарами, — распорядился он.

Священник, дождавшись освещения от подъехавшей машины, спокойно откинул тяжелую задвижку и рывком распахнул борт, демонстрируя внутренности обшитого металлическим коробом кузова. Внутри, на грязном полу, сидела темная фигура в рваной немецкой униформе. Она была прикована длинной, тяжелой цепью к металлическому кольцу, врезанному в днище кузова.

Цепь позволяла узнику двигаться, даже доходить почти до самого края борта. Существо подняло голову. Его лицо было землисто-серым, сплошь разрисованным черными прожилками вен, глаза — мутные и пустые. Но так казалось только на первый взгляд — в них горел нечеловеческий, животный голод.

Из горла этого существа вырвался низкий полустон-полухрип, когда оно заметило собравшихся у борта людей. И тогда оно с неимоверной скоростью рванулось вперед. Цепь лязгнула, и мертвец мгновенно завис у края кузова, протянув свои скрюченные пальцы к ближайшим солдатам.

Цепь натянулась как струна, и с глухим металлическим рывком отбросила его назад, на пол грузовика. Он тут же вскочил с какой-то неестественной, даже жуткой ловкостью, и снова попытался кинуться на людей, но снова был отброшен. Кто-то из бойцов испуганно отшатнулся, вскинул автомат и прошил беснующегося мертвяка короткой очередью.

Пули с глухим чавкающим звуком прошили мертвеца от плеча до поясницы, разорвав и без того драный китель. Тварь дёрнулась, отшатнулась, но не упала. А потом она снова кинулась, даже не обратив внимания на новые раны. Пустота в ее глазах не изменилась, голодный рык не прекратился. Она снова и снова пыталась сорваться с цепи, настичь живую плоть.

— Отставить стрельбу! — рявкнул майор, слыша, как щелкают металлом взводимые солдатами стволы.

— Видите, командир? — голос отца Гермогена звучал устало и отрешенно. — Ваши пули для него — лишь пустой звук. Он уже мертв!

Семенов опустил пистолет, который тоже выдернул из кобуры, и не заметив, как это произошло. Его рука предательски дрожала. Он смотрел на цепляющееся за борт грузовика рычащее существо, на дыры от автоматных пуль в его кителе, из которых не сочилась кровь, и чувствовал, как рушится весь его привычный мир, весь опыт войны.

Окружающие грузовик красноармейцы заволновались, зашумели, требуя объяснить, что это за чудовище.

— Это ваш новый враг! Новая разработка врага, продавшего душу Сатане! — Голос Гермогена прозвучал похоронным колоколом. — Нежить! Восставший мертвец! Пуля лишь собьет его с ног. Вы сами это видели! Его можно уничтожить, полностью лишив головы, а еще с помощью Веры и искренней молитвы, идущей от самого сердца! Или… — Он взметнул вверх свою палку-посох, — с помощью силы Господней — Божественной Благодати.

Семенов молчал. Вся его злость, сарказм и недоверие ушли, как вода в сухой песок. Он смотрел на это враждебное чудище, на его пустые, ничего не выражающие глаза, и чувствовал, как по его спине ползет ледяной холод. Он видел тысячи смертей, но это было иное. Это было хуже смерти. Это было отрицание самой смерти, плевок в лицо всему естественному порядку.

Отец Гермоген одним движением захлопнул борт, прерывая кошмарное зрелище.

— Теперь вы видели. Теперь вы знаете. Завтра начнем. Сперва — молебен, потом — инструктаж, как с ними бороться. С утра должна прибыть кинопередвижка с обучающими фильмами…

Семенов, не говоря ни слова, развернулся и пошел прочь, к землянке. Он чувствовал себя уничтоженным. Ему казалось, что рухнул весь знакомый мир — всё, за что он воевал еще в Гражданскую. Война из дела пуль и снарядов превратилась во что-то древнее, темное и бессмысленное, где место воина занимал «тёмный и невежественный священник» с посохом и крестом на пузе, а место врага — живой мертвец. Он даже не мог рассердиться. Ему было страшно.

— Селиванов! — задумчиво глядя вслед ушедшему комбату крикнул Крутов. — Найдешь для батюшки местечко, до утра, — распорядился он.

— Так точно, найдём, товарищ старший политрук! — отозвался красноармеец.

— Вот еще, чадо… — произнёс отец Гермоген, подходя к Петру Ивановичу.

— Не «чадо», а товарищ старший политрук! — холодно поправил его Крутов. — Раз уж вы теперь официально батальонный капеллан — привыкайте, батюшка! Это, всё-таки, армия, а не монастырь!

— Приму к сведению, товарищ старший политрук, — спокойно отреагировал отец Гермоген. — Возьмите, — он протянул Крутову сложенную газету, — это — Правда'. Свежий выпуск. Прочтите, и вам многое станет ясно.

— Отдыхайте, отец Гермоген, — произнёс Петр Иванович, взяв из рук священника газету. — Красноармеец Селиванов вас проводит.

Добравшись до землянки комбата, политрук толкнул скрипучую дверь, и его поглотила знакомая, устоявшаяся за месяцы тьма, пахнущая сырой землей, махоркой и остывающей железной печкой. Войдя, он притворил дверь за своей спиной, будто пытаясь оставить снаружи и начисто отрезать от себя тот новый, абсолютно абсурдный мир, который только что явил себя во всей красе,

Он не стал зажигать коптилку, а просто упал на жесткие нары, с треском прогнувшиеся под его весом, и уставился в потолок. В ушах все еще стоял тот чавкающий, безжизненный звук пуль, входящих в плоть, что не чувствует боли. Перед глазами — пустые и мутные глаза мертвой твари и ее безостановочный, ненасытный рык. «Нежить. Восставший мертвец». Как такое может быть?

Но слова попа висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как приговор.

[1] Соборование, или елеосвящение, — это христианское таинство, в ходе которого верующие помазываются освященным маслом (елеем) и молятся о духовном и телесном исцелении и оставлении грехов, в том числе забытых. Таинство установлено на основании апостольского послания Иакова и совершается священнослужителями.

Семенов ворочался на своем месте, пытаясь заснуть. Но сегодня сон бежал от комбата. Он, атеист до мозга костей, прошедший Гражданскую, видевший, как попы благословляли белых палачей на расправы, всегда презирал эту «религиозную дурь». Война была для него делом простым, хоть и страшным: сталь, свинец, тактика, стратегия и, конечно, кровь. Куда без нее? Убить или быть убитым.

А теперь… Теперь враг был мертв. Его нельзя было убить честным свинцом Его мог остановить только какой-то жалкий старик с палкой и крестом на шее, вещавший о молитве и «Божественной Благодати». Весь былой военный опыт комбата буквально в одно мгновение превратился в ничто. Он чувствовал себя не боевым командиром, а сопливым новобранцем, впервые попавшим под массированный обстрел врага.

Снаружи донеслись приглушенные голоса. Крутов, его старший политрук, человек дела и твердой партийной линии, уже обустраивал попа. «Батюшке» нашли местечко. Армия адаптировалась. Принимала новые правила. А он, Семенов, лежал в темноте, полностью разбитый и потерявший дальнейший смысл существования.

Он провел ладонью по лицу, смахнув влагу с век. Стыдно было не за страх — он знал страх и умел его подавлять и превозмогать. Стыдно было за крах собственных убеждений, растоптанных приказом №777. За то, что рухнула вся система координат, казавшаяся единственно верной и незыблемой. Война, которой он отдал жизнь, оказалась не той войной. Враги, с которыми он сражался, были всего лишь людьми. А нынешний враг… Его вообще не должно было существовать.

— Савелий Дмитрич, не спишь? — раздался в темноте голос Кутова.