— Уснешь тут… — Комбат медленно поднялся с лежанки, и сел, крепко потерев лицо мозолистыми руками.

Вспыхнула спичка — коптилка на столе разгорелась. Раздался знакомый булькающий звук и, когда командир батальона отнял руки от лица, он увидел рядом с собой политрука. В его руках была металлическая кружка, от которой шел терпкий запах спирта.

— Держись, комбат! — коротко произнёс политрук, протягивая кружку. — Выпей. Пройдет.

Семенов взял кружку, залпом опорожнил ее. Жидкость обожгла горло, но холод внутри не прошел.

— Что будем делать, Петя? — голос Семенова звучал хрипло и устало. — Ты это видел? Ты понял?

— Видел, — выдохнул Крутов, занюхивая выпитый спирт рукавом шинели. — Жуть!

— С крестом против мертвецов? Это же всё бред! Не знаю, как они, попы, сумели всё это обтяпать…

— Это новая реальность, командир, — голос Крутова стал жестким. — Ты видел, что пули его не берут? Приказ Главковерха — есть приказ Главковерха! А свои личные атеистические убеждения, Савелий, оставь для мирного времени. Сейчас идет война на уничтожение. И враг оказался не таким, как мы думали. Он даже дьявольские силы умудрился себе на службу поставить, когда понял, что без них ему полный каюк!

— Как же ты быстро перековался, Петя… — с сожалением произнёс Семёнов.

Но Крутов был прав. Есть приказ — и его нужно выполнять. Врага — уничтожить. Неважно, как он выглядит, живой или мёртвый, и каким способом его нужно уничтожать. Он — враг!

— Завтра молебен… — с горькой усмешкой произнес он. — Красноармейцы и поп с молитвами. Представляешь, как мы все будем выглядеть в их глазах?

— Они тоже всё видели, не слепые чай, — попытался успокоить его политрук. — А еще фильм какой-то поп обещал. Они будут делать то, что прикажешь ты! А ты будешь делать то, что прикажет Ставка. И точка. Соберись, комбат! Твоим бойцам сейчас в десять раз страшнее. Вот еще, поп свежую «Правду», привёз, — он бросил на стол сложенные газетные листы. — Посмотрим, чего там?

В пачке оказалась не только «Правда», но и «Известия», и «Красная звезда». А фотографии и заголовки статей в главных газетах Советского Союза тоже напрочь выбивали из равновесия: «Изучение тонкого мира требует полнейшей осознанности, коммунистической решимости и смелости в освоении неведомых доселе горизонтов!», «Советская наука не боится непознанного — она его изучает!», «Божественная Благодать — неизвестный ранее диапазон энергий!», «Заветами Ленина — к светлому и одухотворённому человечеству!».

— Ты только послушай, Савелий Дмитрич, чего тут пишет некий академик Трефилов Бэ Вэ, — произнёс старший политрук, зачитывая вслух выдержки из доклада. — «Советский строй люто ненавидим бесовскими силами, ибо воздвиг первую ступень одухотворения мира, системно и массово. Начав с освобождения классового, земного, он продолжает эволюцию человека в более развитое существо — „человека духовного“. В нашем, казалось бы, насквозь материалистически-атеистическом советском строе, нравственной душевной чистоты оказалось куда больше чем при прогнившем царском режиме, с напоказ золоченными куполами…»

Семенов молча слушал, вглядываясь в прыгающие тени на стене землянки. Слова из газет, произносимые хриплым голосом политрука, казались ему бредом, страшным и нелепым сном. Но холод внутри, тот самый, что не прошел даже после хорошей дозы неразведённого спирта, говорил обратное. Это была правда. Новая, чудовищная, но правда.

— «Таким образом, — продолжал зачитывать Крутов, — явление, именуемое в религиозной традиции „Божественной Благодатью“, есть реально существующий энергетический потенциал, порождаемый высокими коллективными устремлениями и нравственной чистотой масс. Потенциал, к которому империалистические и немецко-фашистские шавки, в силу их морального упадка и разложения, доступа не имеют. Они вынуждены обращаться к иным, „тёмным“ силам, порождающим столь же материальные, но низкочастотные формы… например, к некротике — оживление магией мертвецов…»

Комбат сгреб газеты с стола и принялся лихорадочно их перебирать. Повсюду были одни и те же сообщения. Не было и тени сомнения, иронии. Серьезные, выверенные партийные формулировки объясняли новую реальность так, будто всегда к ней готовились. «Изучение», «освоение», «неизвестный диапазон энергий»… Его взгляд упал на небольшую заметку в «Красной звезде». Там сообщалось, что группа военных инженеров и… священнослужителей при Генштабе уже работает над серийным производством особых, «освященных» боеприпасов и оружия.

Он откинулся на грубую бревенчатую стену блиндажа, снова почувствовав страшную усталость.

— Вот, значит, как… — тихо произнес он. — Еще вчера мы строили светлое коммунистическое будущее, в котором и места не было мракобесию попов, а сегодня воюем с мертвецами молитвами и крестом? И наша советская наука утверждает, что это правильно?

— Не крестом и молитвой, Савелий Дмитрич, — поправил его Крутов, ткнув пальцем в газету, — а высокочастотной духовной энергией. А поп… он как специалист по её концентрации. Как инженер или, там, радиомеханик…

В землянку постучали, и на пороге показался молоденький связист.

— Товарищ комбат, радиограмма из штаба полка! — Он протянул Семёнову сложенный вчетверо листок. — Срочная.

Командир развернул бумагу. Глаза сами по себе побежали по строчкам. Радиограмма предупреждала о прибытии завтрашним утром отца Гермогена и военной кинопередвижки с перечнем фильмов для показа личному составу и инструктаж по поведению во время проведения «спецмероприятия» с участием «спецконсультанта» — все того же представителя духовенства — отца Гермогена.

— Твою мать! — выругался комбат, передавая бумагу Крутову. — Они везде без мыла пролезли. Ну что, Петя, готовься. Завтра начинается наше новое военно-духовное образование, — и Семенов криво усмехнулся.

Политрук бегло просмотрел листок, кивнул.

— Прямо сейчас проведу беседу с комсомольским и партийным активом. Объясню новую линию партии. Бойцы поймут. Всё будет хорошо, товарищ майор, не волнуйся.

— А когда уже всё будет хорошо, Петя? — тихо произнёс Семенов, глядя на коптилку.

— Когда враг будет разбит, товарищ майор, — бодро ответил Крутов.

Он прихватил со стола газеты и вышел из блиндажа, чтобы подготовить выполнение полученных указаний. Семенов остался один. Он долго сидел неподвижно, вглядываясь в язычок пламени коптилки. В голове крутились обрывки фраз из доклада и абсурдные картины будущего, которое наступало уже завтрашним утром. Он чувствовал себя последним здравомыслящим человеком в сумасшедшем доме, стены которого рухнули, открывая вид на кошмар, не поддающийся никаким физическим законам, да и обычной логике тоже.

Утро наступало быстро, хмурое и промозглое, но комбат так и не прилёг. Тусклый свет едва пробивался сквозь низкое облачное небо, когда к расположению батальона, громко урча, подкатил крытый грузовик с раздвижной будкой кинопередвижки. Её встретил сам отец Гермоген, пребывающий в приподнятом настроении — установившееся затишье позволило ему выполнить миссию.

Не слышалось ни орудийной канонады, ни треска автоматных очередей. Только настороженная, гнетущая тишина, нарушаемая гулом моторов и негромкими командами, которыми Крутов готовил личный состав для просмотра обучающих фильмов.

Бойцы собрались перед импровизированным экраном — натянутым на стене сарая единственного уцелевшего сарая белым полотном, и такие же импровизированные лавки уже были собраны из разнообразного мусора. Бойцы перешептывались, с недоумением поглядывая на священника. Да и вчерашнюю демонстрацию «живого» фрица-покойника никто из них не забыл.

Комбат Семенов стоял в стороне, прислонившись к колесу грузовика, с мрачным любопытством ожидая начала этого «цирка с конями». Ну, или с восставшими мертвяками, умертвиями, как этих тварей называли в приказе Наркома Обороны.

Застрекотал проектор, и на белом полотне замерцала картинка. Не слишком яркая в тусклом свете хмурого утра, но вполне различимая. Камера слегка подрагивала, снимая массивную клетку, в которой метались фигуры в рваной немецкой форме. Их кожа была землисто-серой, глаза мутными и пустыми, а движения — резкими, звериными. С первого взгляда было заметно — это не люди.