Внезапно сзади донесся дробный топот, от которого содрогалась даже земля. Мое тело не обернулось, оно лишь замерло на мгновение, заставив и меня застыть в ожидании. Он появился справа, обогнав меня одним мощным прыжком. Ослепительно-белый конь, чья длинная грива красиво трепетала на ветру.

Его копыта, казалось, не ступали по земле, а лишь слегка касались ее, оставляя на песке не вмятины, а легкое, тлеющее сияние. Он был воплощением чистоты, силы и неземной красоты. И в тот же миг на меня обрушилось понимание происходящего. Как же я сразу об этом не подумал? Ведь я уже видел этого коня. И он был «моим»: моим скакуном, моей силой, моей сутью!

И имя существа, пленившего моё сознание, отозвавшись в каждой клеточке моего парализованного тела, в каждой частичке моей захваченной души. Оно отозвалось леденящим шепотом изнутри, от которого даже мир замер в ожидании конца… Конца света… Ибо имя мне — Первый! Первый всадник Апокалипсиса — Чума, Мор или Завоеватель!

Всадник на белом коне. Я был им. Я был Чумой, Завоевателем, несущим гибель всему живому и самому миру. Но моя сущность оказалась разорвана, поймана в ловушку этой временной аномалии, отделена от моей истинной силы. Ведь не может Всадник Апокалипсиса быть беспомощным пленником собственного тела, безвольным пассажиром на дороге сквозь века.

Конь, мой верный скакун, обернулся ко мне. Его глаза пылали холодным отблеском звездной пыли, в них отражались все смерти, все войны, все павшие империи, что я когда-либо низвергал. В его взгляде не было ни вопроса, ни упрека. Было лишь ожидание. Ожидание того, что я, наконец-то, вспомню свое предназначение. Что я снова надену на голову венец триумфатора и возьму в руки свой лук, стрелы которого разнесут по планете чуму и мор.

И я вспомнил. Не конкретную битву или зараженный умирающий город. Я вспомнил горьковатый привкус людского страха на кончике языка. Сладковатый запах гниющей плоти, смешанный с дымом пожарищ. Восторг победы, которая лишь только предтеча всеобщего поражения и разрушения самих основ реальности этого мира. Я был не просто воином. Я был возмездием за грехи, самим воплощением грядущего Апокалипсиса. Абстрактным ужасом, облекшимся плотью всадника.

Мой паралич начал отступать. Но не потому что я силой воли сломал правила этой реальности, а потому что я принял условия «игры». Я поднял руку. Движение было медленным, будто сквозь плотную смолу, но тело реагировало на мои команды. Белый конь издал тихое ржание, и всё вокруг разительно изменилось: Т-34, давивший бурелом, внезапно качнулся и выстрелил. Снаряд пробил в окружающем пространстве дыру, через которую на миг стало видно поле, усеянное телами в мундирах эпохи Наполеоновских войн. Выстрел советского танка грохнул где-то под Ватерлоо.

Дрон, паривший в воздухе над танком, вдруг замер, заискрился и рухнул на землю, пораженный не пулей, а… сглазом татарского шамана, справляющего какой-то обряд у обочины дороги. Продвинутая технология будущего пала перед первобытной магией.

Я повел рукой, и какофония звуков слилась в одну оглушительную симфонию разрушения. Лязг мечей подстроился под рокот дизелей, крики рыцарей смешались с разрывами бомб и свистом пуль, создавая жутковатую музыку. И я был один из ее дирижеров.

Запахи также перестали быть случайными. Теперь это был один, всепоглощающий аромат — запах Гибели. Уникальный и неизменный, будь то зараженные чумой трупы монгольских воинов при осаде Каффы[1] или ядерный пепел Хиросимы.

Путь передо мной больше не был извилистой разбитой колеёй. Он выпрямился и выровнялся, превратившись в идеальную и бесконечно длинную дорогу, уходящую в самую гущу «смешанного времени». Мой белый конь всхрапнул, когда я запрыгнул в седло, и, приплясывая, тронулся с места. Его копыта больше не оставляли тлеющего сияния. Теперь они оставляли черные обугленные следы. Каждый его шаг обжигал реальность, вплетая в ее ткань разрушение.

Я ехал. Уже не как сторонний наблюдатель, а как причина грядущего конца времен. Я не просто видел закат этого мира — я вел его за собой. Я собирал грядущий Апокалипсис по крупицам из всех времен, чтобы там, в финале своего пути, где эта дорога наконец завершится, я смог собрать его воедино и предъявить миру.

И я знал, что еду не один. Где-то рядом, в других «слоях» этого фантасмагорического безумия, такие же дороги преодолевают и мои братья: Война, Голод и Смерть. Их кони несли всадников к той же точке. Там, где мы должны были непременно встретиться. Чтобы сыграть финальный аккорд в судьбе этого мира. А затем поставить жирную точку в его существовании.

Я ехал, и с каждым шагом моего коня воспоминания накатывали все сильнее… И вдруг до меня дошло. Ледяной ужас пронзил мою душу — это были не мои мысли и не мои воспоминания. Я не первый Всадник. Я — его тюремщик. Когда-то (я даже не был в курсе, как это произошло) я стал сосудом, который принял в себя дух Чумы, позволив тому обрести форму и волю в материальном мире.

Наши сознания должны были слиться, и я стал бы им, а он — мной. Но я воспротивился. Силой воли, о которой теперь остались лишь смутные воспоминания, я совершил немыслимое — я отгородился от вселившегося в меня Всадника, заперев его в самых глубоком и дальнем уголке собственного подсознания. Я возвел ментальную стену, неприступную крепость, и замуровал его там, обрекши на безмолвие и небытие.

И только теперь я понял, что произошло. Благодать и создавший её агрегат академика Трефилова. Эта искусственно созданная энергия безжалостно разрушила мою защиту, освободив моего пленника. Чума вырвался на свободу. И он уже не был отдельным существом. Неизбежное все-таки начало сбываться — наши сущности сливались в одну.

Его стремления я уже ощущал, как свои собственные желания. Это он через меня направлял коня, это его взгляд выжигал реальность. Я был всего лишь пассажиром в собственном теле, одержимым древней могучей Сущностью, сопротивляться которой у меня уже не было сил.

Дорога, прямая как стрела, вела к одной-единственной точке. И я знал, что это конец не только пути, но и моим иллюзиям о собственной свободе. Впереди, в месте, где сплетались все нити времени, дорога расширилась, превратившись в гигантскую площадь, вымощенную отполированным до зеркального блеска обсидианом. На ней уже стояли трое.

Справа, на рыжем коне, нависшем над грудой окровавленного золота и сломанных военных штандартов, восседал второй Всадник — Война. Его черные доспехи, казалось, поглощают даже свет, а глаза пылали чистым, неразбавленным пламенем битвы. Его огромный меч, который он практически никогда не выпускал из рук, был приторочен к седлу его гигантского коня, похожего на сгусток неистового огня.

Слева, на вороном коне, отощавшем, как и хозяин, до совершенно скелетированного состояния, сидел Голод. Его длинные костлявые пальцы сжимали весы, на чашах которых лежали спелый колосс и высохший детский череп. И от него исходило тихое и всепоглощающее уныние.

И прямо передо мной, на коне бледном, меня ждал тот, кому все это служило прелюдией. Смерть. В его руках не было косы — жнец человеческих жизней тоже приторочил её к седлу. Мой белый конь подошел к ним и встал напротив — глаза в глаза. Я посмотрел на своих «братьев» и внутри себя ощутил ликующий рев Чумы, наконец-то воссоединившегося с «семьей». Его торжество было оглушительным.

— Наконец-то ты с нами, брат! — Смерть медленно кивнул, и его горящий взгляд из-под темного капюшона пробрал меня до костей. — Финал уже близок!

[1] В 1346 году хан Золотой Орды Джанибек осаждал генуэзскую крепость Каффу (современная Феодосия). Первая осада не увенчалась успехом, и во время второй в войске Джанибека началась эпидемия чумы. Согласно хронисту Гартбелле де Мусси, Джанибек приказал забрасывать за стены крепости тела умерших от чумы, что, по одной из версий, привело к распространению «черной смерти» в Европе через генуэзских купцов.

Уголки моих губ сами собой поползли вверх, вылепливая на лице ухмылку, мной совершенно не управляемую. Я уже был готов поприветствовать остальных собратьев-всадников, но воздух всколыхнул низкий и грубый голос, налитый таким ядовитым презрением, что им реально можно было отравиться.