Но не все в Красной Армии были готовы принять это чудо. Не все комиссары и политруки обладали гибкостью старшего политрука батальона майора Семёнова. Для многих из них, выкованных в огне классовой борьбы, любое упоминание религии было контрреволюцией, пережитком тёмного прошлого, который следовало выжигать калёным железом.

Слухи о «зачарованной лопатке» и священнике, благословляющем оружие и останавливающем «божественным сиянием» орды каких-то фрицев-мертвецов (еще не на всех участках боёв появились первые умертвия), поползли по фронту быстрее, чем любая сводка от Совинформбюро. В одной из дивизий Донского фронта, где комиссаром был ярый борец с «религиозным дурманом» товарищ Зимин, эта весть была встречена в штыки.

Когда в роте лейтенанта Фёдорова несколько бойцов, вдохновлённые историями о чудесном спасении (а вдруг и на нас попрут, бесы фашистские), тоже нанесли на свои лопатки и приклады загадочные кресты с буквами, Зимин устроил показательный разбор. Он не стал вникать в суть — он увидел лишь «поповщину» в боевых порядках Красной Армии.

— Что это⁈ — его голос, сиплый от крика, резал тишину как острый нож. — Новые иконостасы строите⁈ На фронте, в разгар боевых действий⁈ Это — измена! Измена делу революции! Придумали себе дурь религиозную!

Бойцы, да и сам лейтенант Фёдоров, пытались оправдаться, говорили о боевом духе, о том, что это просто символ, ссылались на 777 приказ НКО. Но — тщетно! Зимин был неумолим и плевать хотел на приказ. Троих «зачинщиков», самых ярых сторонников нововведений, объявили паникёрами и пособниками врага. Приговор был страшен и скор: расстрел за контрреволюционную пропаганду, подрывающую боеспособность части.

Его привели в исполнение перед строем, чтобы и другим неповадно было. Трое красноармейцев, ещё утром деливших с товарищами последний сухарь, стояли у стенки сарая с пустыми, непонимающими глазами. Они не боялись смерти от вражеской пули — но принять её от своих… Да за что? И ведь приказ соответствующий был… Они не могли этого понять.

Прогремел залп. И вместе с дымом от винтовок над позициями повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Боевой дух, тот самый, что пытался поднять отец Гермоген, был не просто подорван — он был расстрелян и втоптан в подмерзающую землю вместе с невиновными красноармейцами.

И именно в эту ночь немцы пошли в атаку. Но не в обычную. Это была та самая «психическая», о которой с таким пренебрежением говорил Зимин. Из-за вражеских брустверов поднялись фигуры в серо-зелёных шинелях. Они шли молча, не крича, и, довольно уверенно стреляя на ходу. Они шли ровно, неуклонно накатывая на окопы Красной армии и… они не падали под плотным огнём советских бойцов. Пули, казалось, проходили сквозь них, не причиняя вреда. Да и ожившие мертвецы были нечувствительные к боли и страху.

И тут дрогнула даже железная воля комиссара Зимина. Но было уже поздно. Рота, деморализованная расстрелом, с раздавленным духом, не смогла оказать должного сопротивления. Люди, лишённые последней искры веры — не в Бога, а в справедливость и правоту своего дела, — были сломлены. Окопы были захвачены в считанные минуты. Произошло то, чего так боялись политруки — настоящий разброд и паника.

Комиссар Зимин, бледный как полотно, с глазами, полными животного ужаса, отстреливался из нагана, но его пули лишь рвали мундиры мертвяков, да рикошетили от немецких касок, оставляя вмятины. Но они не останавливали наступающих.

Он видел, как один из «фрицев», с дырой от винтовочного выстрела прямо во лбу, равнодушно пригвоздил штыком к окопному брустверу молодого бойца. Тот закричал не от боли, а от невыразимого ужаса, и этот истошный крик, как показалось Зимину, окончательно переломил хребет обороны.

Красноармейцы обратилась в бегство. Не отступление — а паническое, беспорядочное бегство. Этого бы не произошло, если бы враг был обычным — живым. Но, как бороться с исчадиями ада солдаты не знали — комиссар и командиры дивизии, посчитали приказ НКО бредом и не довели его содержание до личного состава.

Люди бросали оружие, спотыкались о тела товарищей, давя друг друга в узких окопных ходах сообщения. Зимин, пытаясь остановить их, получил прикладом в грудь от собственного солдата, глаза которого были расширены и безумны. Чувствуя, как хрустят рёбра, комиссар рухнул в грязь, и по нему пробежались грязные сапоги отступающих.

Немцы (или то, что ими было) заняли окопы почти без боя. Они не радовались, не кричали, они молча и методично добивали раненых. Причем, не гнушаясь отведать свежего горячего мясца. И всё это — в полном молчании. Но их молчание было страшнее любых криков.

А через час, после обрушенной на позиции советская артиллерийская контратака, с целью вернуть потерянный рубеж, пришли разведчики. Они проникли в опустевшие окопы и не нашли ни одного тела — ни немцев, ни наших. Лишь брошенное оружие, разорванные вещмешки… и три лопатки с нацарапанными крестами, аккуратно прислонённые к брустверу, будто ожидающие своих хозяев.

Слухи поползли с новой силой. Теперь уже шёпотом, с оглядкой на замполитов и особистов. Говорили, что расстрелянные красноармейцы явились к тем, кто их осудил, и забрали свои лопатки обратно. А наутро на дне окопа, где состоялся расстрел, нашли тело комиссара Зимина.

На его лице застыла гримаса невыразимого страха, а в руке был зажат тот самый злополучный приказ НКО № 777, который он проигнорировал. Но самое жуткое было в другом — на его лбу кто-то аккуратно вырезал ножом тот самый презираемый им символ — православный крест. Но, возможно всё это были только жуткие истории.

Но с той поры по всему фронту солдаты стали наносить на шлемы, лопатки и приклады те самые защитные символы. Потому что против Тьмы, которую принесли с собой немцы, не было иного щита, кроме настоящего Чуда.

Слух о судьбе роты лейтенанта Фёдорова и комиссара Зимина уже нельзя было остановить. Он передавался из уст в уста в окопах, блиндажах, госпиталях, обрастая новыми леденящими душу подробностями. История о трёх лопатках, вернувшихся к брустверу, и о кресте на лбу комиссара стала частью фронтового фольклора — мрачной, но по-своему успокаивающей притчей о высшей справедливости. Кто её запустил и культивировал, было неизвестно.

Командование, разумеется, официально всё отрицало. В сводках говорилось о тяжёлом ночном бое, проникновении противника на отдельном участке обороны и героической гибели целой дивизии. Но в штабах, куда стекались донесения с самых разных участков фронта, уже не могли больше замалчивать наводнение фронта немецкими умертвиями.

Слишком много поступало сообщений о «неуязвимых» немецких штурмовых группах, о панике, вызванной не артобстрелом, а чем-то иным, не поддающимся рациональному объяснению. Но священников, способных остановить движение мертвых полчищ, подобно отцу Гермогену, было мало. Очень мало. На фронтах не хватало не то что владеющих Благодатью, но и искренне верующих капелланов. Хотя, с прямым доказательством существования темных сил, Вера некоторых священников укреплялась неимоверно.

Отец Гермоген из бывшего затворника-исповедника превратился в фигуру почти легендарную. За ним приезжали. Командиры и комиссары, суровые, видавшие виды мужики, прошедшие гражданскую и испанскую, тихо беседовали с ним в штабных землянках, советуясь, как лучше сдерживать мертвячью заразу, которой становилось всё больше и больше. А в особо серьёзных случаях прорыва, приглашали священника к себе, как самое действенно оружие против Тьмы.

Но война оставалась войной. Погибали от пуль и снарядов, от голода и холода. Никакой крест на каске не гарантировал бессмертия. Но что-то изменилось. Появилась незримая, но прочная нить, связывающая окопный быт с чем-то вечным, что было сильнее смерти и страха. Солдаты, нащупавшие эту нить, шли в бой иначе. Не с фанатичным забвением смерти, а с холодной, спокойной уверенностью, что есть Правда и выше их, и выше войны.

А те, кто прежде кричал о «религиозном дурмане», теперь помалкивали. Они помнили судьбу комиссара Зимина. И в тишине ночных дежурств их руки иногда сами тянулись к заветной лопатке, на тыльной стороне которой чья-то неумелая рука вывела простой угольный крест. На всякий случай. Ибо против Тьмы нет иного щита.